— О. Она всё ещё здесь.
Дальше разговор пошёл быстро. Алексей рассказал, что уже наводил справки. Что за такие машины дают сто двадцать — сто тридцать тысяч. Что у него есть знакомый коллекционер из Кременчуга. Что можно продать автомобиль, а деньги разделить пополам.
— Она стоит в моём гараже, Лёша.
— Машина отцовская.
— Гараж теперь мой. И всё, что находится внутри, тоже моё. Именно так написано в завещании.
Он посмотрел на меня знакомым с детства взглядом. Хотя Алексей младше меня на четыре года, смотрел он всегда так, словно это он старший, а я глупая девчонка, которая вмешивается не в своё дело.
— Не жадничай, Надь. Мне семью кормить надо.
— Тебе досталась трёхкомнатная квартира на Соборности. По рыночной оценке она стоит почти два миллиона.
— И что?
— А мне достался гараж с дырявой крышей. И теперь ты приехал забрать из него последнее ценное.
Он сел в машину, с силой захлопнул дверцу и крикнул через открытое окно:
— Тогда сама продавай! Посмотрим, сколько тебе за этот сарай предложат.
Через три дня позвонила его жена Марина. Голос у неё был спокойный и ровный, словно она заранее записала себе текст на бумаге.
— Надежда, давайте без конфликтов. Покупатель готов дать сто тридцать тысяч. Половина вам, половина нам. Лёша всё-таки сын. Он тоже имеет право на память об отце.
Память об отце.
Три приезда за четыре года.
А потом я сдалась. Только не Алексею — самой себе. Водить я не умею. В двигателях ничего не понимаю. Заниматься реставрацией машины тоже не собиралась. Автомобиль просто стоял и занимал половину гаража.
Коллекционер приехал с прицепом. Долго ходил вокруг «Запорожца», цокал языком и повторял, что такие экземпляры теперь почти невозможно найти.
Деньги забрал Алексей.
Все до последней гривны.
Мне не отдал ничего.
— Отец именно так и хотел бы, — сказал он по телефону.
Я завершила разговор и долго сидела на кухне, складывая бумажную салфетку вчетверо. Потом расправляла её и снова складывала.
В мае тётя Люба отмечала пятилетие внучки Ярины. За столом собралось человек десять. Пироги пеклись с раннего утра, в духовке запекалась курица, на столе стояла трёхлитровая банка вишнёвого компота.
Я привезла торт и трёхколёсный велосипед.
Алексей — бутылку напитка.
Где-то к середине застолья разговор, как это часто бывало, снова перешёл на отца.
— Всю жизнь со своими чертежами, — вздохнула тётя Люба. — Зато город знал лучше любого. Каждый перекрёсток, каждый двор, каждый закоулок.
Алексей улыбнулся и откинулся на спинку стула, держа в руке бокал.
— Город-то знал, а наследство нормально поделить не сумел. Сестре — гараж в промзоне. — Он повернулся ко мне. — Надь, ты вообще после того раза туда ездила?
— Ездила.
— Ну и как? Пригодился?
— Стоит.
— Стоит, — громко рассмеялся он. — Шесть соток ржавчины. Щедро папа тебя одарил, ничего не скажешь.
Марина прикрыла ладонью смешок. Двоюродная сестра Леся опустила глаза в тарелку. Тётя Люба поджала губы.
Я положила вилку рядом с тарелкой. Аккуратно, параллельно ножу.
— Лёша. Четыре года я ездила к папе каждый день. Сорок минут туда. Сорок обратно. Готовила ему еду, стирала, возила по врачам, стояла в очередях за лекарствами. Ты за эти четыре года приехал три раза.
— Опять считаешь, — скривился он. — Я работал, Надь. У меня семья, дети. Тебе проще, ты одна.
— Проще? Я в пекарне до шести. Потом маршрутка. Потом папин ужин, лекарства строго по времени, уборка. Домой возвращалась около десяти вечера. Тысяча четыреста дней, Лёша. Я тоже умею считать. А ты приехал трижды и теперь рассказываешь, что отец несправедливо разделил имущество.
За столом наступила тишина.
Ярина ковыряла пальцем крем на торте.
— Я его сын! — повысил голос Алексей. — Единственный сын!
— А я его единственная дочь. Та самая, которая за ним ухаживала. И ты ещё продал его машину. Сто тридцать тысяч — а мне не отдал ни гривны.
— Машина принадлежала отцу!
— Она стояла в гараже, который по завещанию принадлежал мне. Значит, машина тоже была моей. Но я уступила, потому что ты сказал: «Папа именно этого хотел бы».
Тётя Люба тяжело положила ладонь на стол.
— Всё. Хватит. Оба. Не надо при ребёнке.
Алексей резко поднялся, отодвинул стул и вышел на балкон. Марина отправилась следом.
Я осталась помогать тёте мыть посуду.
А по дороге домой снова думала о последних папиных словах.
Потерпи.
Прошло уже полгода.
Я терпела.
И совершенно не понимала, чего именно жду.
Письмо пришло в конце августа.
Самое обычное бумажное письмо. Лежало в почтовом ящике между рекламой супермаркета и коммунальными квитанциями. Я едва не выбросила его вместе со всей макулатурой.
Департамент градостроительства и архитектуры.
В конверте было два листа.
На первом — уведомление о включении земельного участка на улице Заводской, гаражный кооператив «Мотор», в территорию комплексной застройки.
На втором — предложение о выкупе.
Я прочитала письмо дважды.
Потом села.