Гости вежливо посмеивались. На самом деле размеры холодильника я проверяла рулеткой дважды, а не прошёл он из-за старой двери, которую Виктор уже полгода обещал заменить и так и не заменил. Но его версия событий всегда считалась единственно правильной. Возразить ему при людях означало потом неделю жить в ледяном молчании.
На горячее подали судака, запечённого с травами, и мясо в горшочках. Виктор расправился со своей порцией минут за пять, вымокал хлебом весь соус, откинулся на спинку стула, оглядел гостей хозяйским взглядом — и потянулся к моей тарелке.
Своей вилкой. Той самой, которую только что облизывал. Он подцепил самый большой кусок рыбы и потащил его через весь стол к себе, а с зубцов на белоснежную скатерть тяжело упала капля соуса.
— Суховат у тебя судак, — вынес он вердикт, пережёвывая. Потом бросил вилку прямо на мою салфетку. — И пресный. Надо было мясо брать, как я и говорил.
Я смотрела на пятно, медленно расползающееся по скатерти. На вилку. На развалившийся кусок рыбы в собственной тарелке. И вдруг почувствовала настолько сильное физическое отвращение, что в горле стало тесно. Я обеими руками отодвинула тарелку к краю стола. Виктор ничего не заметил — он уже о чём-то громко спорил со своим двоюродным братом Толиком.
Ближе к вечеру начались тосты. Гости уже наелись, разговоры стали тише. Виктор поднялся из-за стола, поправил новый пиджак и взял высокий бокал с узваром.
— Ну что, дорогие мои, — начал он тем же тоном, которым обычно отчитывал механиков на станции. — Двадцать пять лет — это вам не шутки. Не каждый выдержит. Скажу как есть: тащить на себе семью — работа похлеще любой смены. Я без выходных, без отпусков. Ни тебе моря, ни нормального отдыха. Зато квартира с ремонтом, машина не хуже, чем у людей, дача — всё имеется.
Он сделал паузу, ожидая одобрительных кивков. Несколько его приятелей послушно закивали.
— Жена у меня, конечно, с характером, — продолжил он, повернувшись ко мне, и на лице появилась знакомая снисходительная улыбочка. — Пилит, спорит, готовит не так, как мать учила. Да и красотой, чего уж там говорить, с годами не расцвела.
Он хмыкнул, явно довольный собственной шуткой.
— Но я человек долга. Раз уж расписался в ЗАГСе четверть века назад — значит, тащу этот воз дальше. Мужик сказал — мужик сделал. Поэтому поднимаю бокал. За терпение — моё!
Он высоко поднял бокал и победно обвёл взглядом весь зал. Он ждал смеха.
Но никто не засмеялся. Наступила пауза — длинная, тяжёлая, неудобная, такая, что стало слышно, как за окнами шумит вода и где-то по дороге проезжает маршрутка. Его родная сестра Галя опустила глаза и начала нервно мять бумажную салфетку. Оксана шумно выдохнула.
А я сидела прямо и смотрела на его раскрасневшееся лицо. И вдруг с какой-то удивительной ясностью поняла: всё. Больше я не стану ничего сглаживать, оправдывать и превращать в шутку. Ни истерики, ни слёз внутри не было. Только холодное, почти светлое ощущение того, что мой запас терпения наконец закончился.
Я поднялась из-за стола. Медленно, спокойно. Взяла свой стакан с минеральной водой.
— Марина, ты куда вскочила? — нахмурился Виктор. — Я ещё не закончил. Сядь.
Я посмотрела ему прямо в глаза. Впервые за много лет не отвела взгляда.
— Теперь терпи сам, — произнесла я.
Всего три слова. Спокойно, отчётливо, без малейшей дрожи в голосе. Просто факт.
Виктор застыл с полуоткрытым ртом. Его пальцы так сильно сжали ножку бокала, что костяшки побелели.
— Ты что при людях несёшь? — процедил он, подавшись вперёд. — Совсем с ума сошла?
Я не ответила. Поставила стакан на стол рядом с испачканной скатертью, развернулась и направилась к выходу. Спина прямая, шаг лёгкий.
Шагов через десять за моей спиной резко отодвинулся стул. Я обернулась. Это поднялась Оксана. Она вскинула руки над головой и начала хлопать — громко, размеренно, глядя прямо на Виктора.
Следом встала Галя, его сестра, которая сама половину жизни молчит в собственном доме. Она улыбнулась мне сквозь слёзы и тоже зааплодировала. Потом тяжело поднялась тётя Нина. А ещё секунд через десять хлопала уже половина зала: женщины, жёны Викторовых партнёров, даже Толик.
Виктор стоял красный, как свёкла, и растерянно переводил взгляд с меня на гостей. Вся его власть — та самая, что столько лет держалась на громком голосе, — растворилась в этих аплодисментах.
Домой я пошла пешком. Сентябрьский вечер был тёплым, каштаны на бульваре уже начали сбрасывать листья, под фонарями пахло прогретым за день асфальтом и чьей-то жареной картошкой из открытого окна. Я дышала полной грудью и никуда не торопилась.
Квартира встретила меня темнотой и тишиной. Впервые за много лет здесь не гремел на полную громкость телевизор, не хлопали дверцы шкафов и не раздавался привычный командный голос.
Я достала с антресолей два самых больших чемодана и начала складывать его вещи. Квартира досталась мне от родителей ещё до нашего брака. Поэтому уходить из этого дома предстояло именно ему. Я складывала рубашки, свитера, спортивные костюмы — аккуратно, без спешки, так же, как делала это все предыдущие годы. Застегнула молнии и выставила чемоданы в прихожую.