Примерно через час в замке заскрежетал ключ. Виктор вошёл злой, растрёпанный, бросил ключи на тумбочку.
— Ну и что за цирк ты сегодня устроила? — начал он прямо с порога. Потом заметил чемоданы. — А это ещё что?
— Твои вещи, — ответила я, выйдя из кухни. — Ключи, пожалуйста, оставь на тумбочке.
— Ты вообще соображаешь, что делаешь? — он попытался рассмеяться, но получилось жалко. — Куда я сейчас поеду, на ночь глядя?
— На дачу. Мы её вместе строили каждые выходные, но оформил ты её на свою мать. Вот там и поживёшь.
— Марина, хватит. Извинись — и забудем эту глупость.
Я открыла входную дверь.
— Здесь больше никто никого терпеть не будет.
Он смотрел на меня так, словно видел впервые. Крик больше не действовал, давление не работало, унижения тоже — впервые за двадцать пять лет все его привычные способы оказались бесполезными. Он открыл рот, собираясь что-то сказать, но так ничего и не произнёс. Подхватил чемоданы, пробормотал что-то себе под нос и шагнул за порог.
Я закрыла дверь и повернула задвижку.
Потом вернулась на кухню и поставила чайник. Достала свою большую керамическую чашку — ту самую, которую Виктор всегда задвигал в самый дальний угол шкафа, потому что считал её «глупой и неудобной». Заварила чай с чабрецом, села за стол и обхватила чашку обеими ладонями.
В квартире вдруг стало удивительно легко дышать.
А потом я протянула руку и переставила конфетницу на середину стола. Именно туда, откуда мне всегда было удобно её брать.
Всего одно маленькое движение — и дом наконец стал по-настоящему моим.
А как бы поступили вы на моём месте: продолжили бы делать вид, что всё в порядке, лишь бы не разрушать привычную жизнь, — или тоже встали бы из-за стола именно в тот вечер?