Ключ лежал там же, где и двадцать лет назад: под перевернутым кувшином возле крыльца. Михаил на ощупь нашел его и невольно улыбнулся. Баба Нина никогда ничего не меняла без веской причины.
В сенях пахло сушеной мятой и немного погребом. На кухне уже горел свет.
— Ты что, ночевала здесь? — спросил Михаил с порога.
Маруся сидела за столом в куртке, обхватив ладонями чашку. Перед ней лежала папка с документами: технический паспорт на дом, справки из сельсовета и распечатанное объявление с фотографией двора.
— Приехала первым автобусом. Привет, Мишка.
— Привет.
Они не обнялись. Не потому, что поссорились. Просто в последние годы общались в основном в семейном чате и почти всегда по делу: кто съездит к маме, кто оплатит электричество в деревне и что делать с домом теперь, когда баба Нина живет у дочери.
Покупатель нашелся еще в августе. Мужчина хотел сделать здесь дачу. Михаил был согласен. Маруся всё откладывала решение.
— Он приедет в два часа, — Михаил посмотрел на часы. — Осмотрит чердак, погреб и огород. И всё.
— Я знаю.
— Маруся, мы ведь договорились.
— Ты договорился. А я сказала, что подумаю.
Михаил вздохнул и начал разуваться. Пол был холодным, по-осеннему промерзшим. Печь с весны никто не топил, и над ней уже появилась темная паутина, которую баба Нина не потерпела бы и часа.
Когда-то они оба искренне не любили эту деревню. Именно так обычно не любят деревню городские дети, которых на всё лето отправили туда, где мобильная связь ловит только возле водонапорной башни.
— Бабушка, а интернет здесь вообще бывает? — двенадцатилетний Михаил ходил по двору, подняв телефон над головой, словно фонарик.
— Бывает. На холме, возле башни.
— Но там крапива по пояс!
— Значит, не ходи. Живи, как люди раньше жили.
Судя по всему, люди раньше жили так: в пять утра начинал кричать соседский петух, в шесть баба Нина распахивала ставни и говорила:
— Вставайте, солнце уже в доме.
После этого нужно было собрать огурцы, сходить к тете Вале за молоком и покормить кур. На завтрак подавали кашу, на обед — картошку с укропом.
— Опять картошка? — девятилетняя Маруся недовольно ковыряла вилкой тарелку.
— А ты чего хотела? Пиццу? — бабушка даже не повернулась от плиты. — Пиццу у нас только соседский Бровко ест, когда дачники из Киева выбрасывают остатки.
Маруся надувала губы. Михаил считал дни до конца августа по календарю с видами Карпат, висевшему возле холодильника.
Но вечера они любили оба, хотя никогда бы в этом не признались.
Раз в несколько дней баба Нина варила борщ. Не так, как мама в городе — быстро, между работой и глажкой белья. Бабушка готовила его целый день.
С вечера замачивала фасоль в эмалированной миске. Утром ставила вариться бульон. Свеклу тушила отдельно на сковороде, добавляя ложку уксуса и щепотку сахара. От этого свекла становилась темно-красной и блестящей, как вишни после дождя.
В конце бабушка растирала в макитре сало с чесноком и укропом. От этого запаха Михаил забывал и про интернет, и про высокую крапиву.
Потом кастрюля стояла под полотенцем и доходила. А они втроем сидели на крыльце, отмахивались от комаров, и баба Нина рассказывала истории о маме.
— Ваша мама, когда была такой, как Маруська, однажды спрятала табель в погребе, в кадушке с капустой. Потому что там стояла тройка за поведение.
— Мама?! — Маруся даже подскочила. — Наша мама?
— А чья же еще? Я ту капусту до марта ела и ничего не знала. А потом достаю — а там бумажка. Вся размокшая, но тройку видно.
Михаил смеялся так сильно, что чуть не свалился со скамейки.
Мама, которая в городе каждый вечер проверяла его дневник, мама в очках и с пучком на затылке, когда-то прятала табель в квашеной капусте. В голове это совершенно не укладывалось.
Историй у бабы Нины было много.
Она рассказывала, как маленькая Леся заснула в стоге сена и всё село искало ее до полуночи. Как однажды сама обрезала себе челку ножницами для шерсти, потому что хотела быть похожей на певицу из телевизора. Как каждое лето объедалась зеленой черешней, а потом ходила с кислым лицом и уверяла, что в этом году черешня почему-то не удалась.
Дети слушали, а борщ тем временем настаивался.
Летом, когда Михаилу исполнилось двенадцать, первой всё заметила Маруся.
Бабушка стояла у плиты и помешивала зажарку, а второй рукой держалась за край стола. Потом поставила под себя табурет.
Раньше она никогда не садилась на кухне. Даже чай пила стоя, потому что «работы еще непочатый край».
— Бабушка, вам плохо? — спросила Маруся.
— Да нет. Ноги уже не те, деточка. Постою немного — и гудят, как провода на столбе.
Вечером, когда бабушка уснула, Маруся забралась на кровать к Михаилу.
— Мишка.
— Что?
— Она больше не сможет сама варить борщ. Она ведь целый день стоит у плиты.
— И что?
— Давай сами научимся.
Михаил хотел сказать, что это глупости. Что он мальчик и не собирается часами стоять возле кастрюли. Но вспомнил табурет возле плиты и промолчал.