Утром они встали перед бабушкой, как на школьной линейке первого сентября.
— Бабушка, научи нас варить борщ.
Баба Нина посмотрела на них поверх очков. Долго и внимательно.
— Вот придумали, — наконец сказала она. — Несите табурет поближе. Буду командовать.
Командовала она строго.
Маруся записывала всё в школьную тетрадь с котенком на обложке, от усердия высунув кончик языка. Михаилу досталась капуста.
— Ты что, кроликам ее режешь? — бабушка подняла двумя пальцами широкую полоску. — Тоньше надо. Чтобы в ложку помещалась, а не свисала, как уши у Бровка.
— Она всё равно сварится!
— Сварится. Но есть ее будет некрасиво.
Свеклу Маруся в первый раз бросила прямо в кастрюлю, и борщ получился цвета разбавленного чая.
Баба Нина посмотрела на него и покачала головой:
— Бледный, как ваша мама, когда я ее табель в капусте нашла. Свеклу отдельно туши, с уксусом. Тогда цвет сохранится.
В тот день они еще и пересолили борщ. Михаил попробовал, скривился и хотел всё вылить.
Но бабушка налила себе полную миску, съела до дна, вытерла тарелку хлебом и сказала:
— Вкусно.
— Бабушка, он же пересоленный!
— Вкусно, — повторила она. — Потому что вы сами его сварили.
Во второй раз Маруся забыла про фасоль, и та простояла в миске всю ночь, а потом еще почти целый день. В третий раз Михаил так сильно растер чеснок, что сало превратилось в зеленую пасту.
Но к августу борщ уже пах именно так, как нужно.
Бабушка попробовала его ложкой, немного помолчала и тихо сказала:
— Вот этот уже мой.
Маруся покраснела от счастья, а Михаил сделал вид, что ему всё равно, и вышел во двор. Там он немного постоял возле колодца, пока не перестало щипать в носу.
В тот же вечер Маруся дописывала последнюю страницу в своей тетради.
— Бабушка, а если борщ нужно сварить на одного человека? Сколько тогда всего класть?
Баба Нина отложила вязание.
— На одного борщ не варится, деточка. Пиши: «Варить, когда все дома».
Маруся записала эту фразу, хотя и не поняла, почему она должна быть в рецепте.
— Я нашла ее вчера, — сказала Маруся и достала из папки тетрадь.
Котенок на обложке давно выцвел и стал почти бледно-розовым.
— Она двадцать лет хранила ее за банками на полке.
Михаил перелистнул несколько страниц. Круглый детский почерк, пятна от свеклы, а на полях его собственные каракули:
«МАРУСЯ ЗАБЫЛА ФАСОЛЬ».
Рядом бабушкиным мелким почерком было написано:
«Мишка режет слишком толсто. Научится».
Михаил долго смотрел на это слово.
«Научится».
— Я продукты привезла, — Маруся кивнула на сумку возле двери. — Купила на рынке. Свеклу, капусту, сало. Фасоль замочила еще дома и привезла в банке.
— Ты ведь знала, что я приехал продавать дом.
— Знала.
Он хотел сказать, что дома у него есть мультиварка, которая сама готовит всё за час. Хотел напомнить, что в его квартире идет ремонт, что у него двое детей и работа, что у него нет возможности проводить целый день возле плиты.
Но вместо этого спросил:
— А где здесь нормальный нож?
Михаил растопил печь, а Маруся поставила вариться бульон.
Он резал капусту долго и очень старательно, тонкими аккуратными полосками. Маруся посмотрела через плечо и вдруг впервые за это утро рассмеялась.
— Что? — спросил он.
— Ничего. Научился.
Они готовили, и разговор постепенно начался сам собой. Он приходил не сразу, как тепло от печки, но потом вдруг заполнял всю кухню.
Маруся рассказала, что весной ее уволили с работы, но она никому не призналась, потому что ей было стыдно. Михаил признался, что его старший сын Данил просился в деревню к прабабушке, но он всё время откладывал поездку.
Когда свекла уже тушилась на сковороде, Михаил отложил ложку и сказал, не глядя на сестру:
— Я не могу сюда приезжать, Марусь.
— Почему?
— Здесь всё осталось так, будто она сейчас войдет с огорода. Этот табурет. Полотенце на гвозде. Ее чашка. Мне легче думать, что здесь будут жить чужие люди. Тогда дом хотя бы не будет ждать ее возвращения.
Маруся ничего не ответила. Только подвинула к нему макитру с салом и чесноком.
— Растирай. Только не превращай всё в пасту.
Покупателю Михаил позвонил в половине второго. Извинился и сказал, что они с сестрой решили еще подумать.
Мужчина обиделся, но не слишком сильно.
Когда кастрюля уже стояла под полотенцем, Маруся позвонила маме по видеосвязи.
Мама сидела на своей кухне в очках и с привычным пучком на затылке. За ее спиной на табурете сидела баба Нина в теплой кофте.
— Мам, — сказал Михаил, — привези бабушку в воскресенье. И сама приезжай. Мы борщ варим.
Мама открыла рот, собираясь что-то спросить, но бабушка уже потянулась к экрану и прищурилась, разглядывая их обоих.
— Фасоль с вечера замочили? — спросила она.
— Замочили, бабушка.
— Свеклу отдельно тушили?
— Отдельно. С уксусом.
Баба Нина немного помолчала.
А потом сказала тем же тихим голосом, которым произнесла это двадцать лет назад:
— Ну и хорошо. Значит, все дома.
Маруся отвернулась к окну. Михаил снял полотенце с кастрюли и подумал, что борща они сварили слишком много.
На двоих столько не съесть.
Но, наверное, так и должно быть.
На двоих борщ тоже не варится.