Сложнее всего — варить борщ для одного человека. Казалось бы, обычная мелочь. Но я до сих пор так и не научилась. Ставлю кастрюлю на плиту, а рука по привычке тянется за большой — той самой зелёной, в которой раньше хватало на всю семью. Потом вспоминаю, что теперь готовить на всех уже не нужно, и перекладываю продукты в маленькую. И почему-то именно в этот момент квартира кажется особенно пустой.
Мне семьдесят четыре года. Я живу одна, в старой квартире. Когда-то этих квадратных метров отчаянно не хватало — трое детей, муж, сушилка с бельём поперёк коридора, школьные портфели, сапоги у входа, постоянный шум, в котором невозможно было услышать собственные мысли. А сейчас здесь слишком много воздуха. Слишком много комнат. И такая тишина, что я различаю, как щёлкает реле в холодильнике.
Комнату дочери мы до сих пор по привычке называем «уголком Марты», хотя Марте уже сорок девять, она живёт в столице, у неё свои дети и собственные тревоги. В комнате сыновей всё ещё стоит старый письменный стол, за которым они делали уроки и ругались из-за одного несчастного циркуля.
Я раз десять собиралась вынести этот стол. Но каждый раз у меня опускались руки. Будто вместе с ним пришлось бы выбросить и часть той жизни, в которой дети были маленькими и все находились дома.
Мужа не стало двенадцать лет назад. Всё случилось внезапно, без каких-либо предупреждений. Утром он сел на край кровати и сказал, что ему тяжело дышать, а к обеду мой мир уже стал совершенно другим. После его ухода я постепенно научилась справляться сама: вызывать мастеров, разбираться с квитанциями, спорить с сотрудниками банка по телефону, перекрывать воду, когда из-под крана неожиданно начинало течь. Научилась практически всему. Кроме одного — варить борщ для одного человека.
Только не подумайте, что мои дети плохие. Это совсем не так. Они не бессердечные и не равнодушные. Они просто живут — по-настоящему, с головой погружённые в свои заботы: работа, собственные дети, болезни, ремонты, пробки, сообщения, на которые нужно успеть ответить между делом. Я всё понимаю. Когда-то и я была такой.
Воскресенье, три часа дня
Марта звонит мне каждое воскресенье. Почти всегда ровно в три — у неё это давно записано отдельной строкой в телефонных заметках: «позвонить маме». Наш разговор похож на тёплую песню, слова которой мы обе давно выучили наизусть.
— Мам, ну как ты там? Давление измеряла?
— Измеряла, доченька. Сто тридцать на восемьдесят — как у космонавта.
— В магазин ходила? Хлеб дома есть?
— Всё есть, не переживай.
Потом она рассказывает о детях, о работе, о каком-то очередном кружке, куда возит младшую через весь город. Я слушаю и улыбаюсь в трубку, хотя она этого не видит. А примерно через двадцать минут слышу слова, которых уже заранее и подсознательно жду:
— Мам, я побегу, хорошо? У меня там на плите.
— Беги, доченька. Конечно, беги.
Старший сын — Тарас. Он звонит реже, зато разговаривает громко и бодро, словно пытается громкостью компенсировать редкость звонков. У него на заднем плане всегда что-нибудь шумит — то машина, то телевизор, то дети кричат. По голосу я понимаю: звонит он между двумя делами, а мысленно уже ставит галочку. Мама жива. Мама ответила. Можно ехать дальше.
Самый младший, Богдан, чаще пишет. Присылает голосовые сообщения. Я переслушиваю их по два-три раза, потому что с первого раза не всегда успеваю всё разобрать. А на мои длинные сообщения, которые я набираю двумя пальцами по десять минут, он отвечает сердечком. Одним сердечком. Я не обижаюсь. Ну, почти не обижаюсь.
Внуки уже взрослые. Им сейчас не до бабушки, и умом я это понимаю. Но иногда беру телефон просто так. Смотрю на экран. Пусто. Кладу его обратно. Проходит минут десять — снова беру в руки. Словно за это время там могло что-то измениться.
Коврик возле мойки
В прошлый вторник я упала на кухне.
Поскользнулась на том проклятом коврике возле мойки — маленьком, потёртом, который уже давным-давно следовало выбросить. Нога резко уехала в сторону, я сильно ударилась бедром о плитку и несколько секунд вообще не понимала, где нахожусь. Просто лежала и смотрела на нижнюю дверцу кухонного шкафчика. За сорок лет на этой кухне я ни разу не видела её с такого ракурса.
Потом попыталась подняться.
Не получилось.
Плитка была холодной. Сердце колотилось так сильно, что я слышала удары в ушах. Телефон оставался на столе. Далеко. Невероятно далеко — на самом деле всего в двух метрах, но мне казалось, что до него целый километр.
Я поползла к стулу. Даже вспоминать стыдно. Упиралась локтем, подтягивала ногу, останавливалась, переводила дыхание и снова двигалась. Раза три успела подумать: «Ну всё, Анна, больше ты уже не поднимешься». Но всё-таки поднялась. Через сорок минут.
Села на стул и долго смотрела на собственную руку. Она дрожала, будто принадлежала не мне.
Ничего не сломала, слава Богу. Только огромный синяк на бедре, который до сих пор болит, когда я ложусь на этот бок. И всё.