Дочь приехала на третий день после того, как я привезла Кузю домой. Положила телефон на стол, включила громкую связь — чтобы и брат из Днепра всё слышал, — и села напротив меня с таким выражением лица, будто взрослой здесь была она, а я что-то натворила в школе.
— Мам. Просто объясни. Зачем тебе это?
Кузя лежал под столом между моими ногами и делал вид, что спит. На самом деле не спал. Его ухо поворачивалось на каждое наше слово.
— Ему нужен был дом, — сказала я.
— Ему нужен уход, — поправила дочь. — Ты вообще представляешь, что это значит? Это не котёнок, которого принесли в коробке. Это десятилетняя собака. Ветклиника каждые несколько месяцев, анализы, специальный корм, а не что подешевле на рынке. С ним надо выходить утром и вечером, в снег, в дождь, когда у тебя спина болит, когда давление подскочило. И никому не будет дела до того, как ты себя чувствуешь.
— Я понимаю.
— Нет, не понимаешь, — раздался голос сына из телефона. — Мам, а пенсия у тебя какая? Ты сама рассказывала, что зимой коммуналку по частям растягиваешь. Нормальные туфли себе уже два года не покупала. А теперь витамины для суставов, лекарства, лежанка, ошейник, поводок, миски. Это всё ведь на тебя ляжет.
— Я всё рассчитала.
— Мам, ты бухгалтер. Ты всегда всё рассчитываешь, и у тебя каждый раз получается: «ничего, как-нибудь выкрутимся».
Дочь заговорила тише, и именно поэтому её слова было тяжелее всего слушать:
— Ты ведь к нему привяжешься. Мам. Ему уже десять. Ты понимаешь, что будет потом? Тебе и этого мало?
Я долго молчала.
Под столом Кузя положил голову мне на ступню — тяжёлую, тёплую, живую, — и почему-то после этого говорить стало проще.
— Дети мои, — сказала я. — Вы взрослые. Вы у меня хорошие, и я вами горжусь. Но каждый из вас живёт в своём городе, за сотни километров отсюда, у каждого своя жизнь, и это правильно. А я здесь одна. Обед готовлю на одну тарелку. Телевизор включаю не потому, что хочу что-то посмотреть, а чтобы в квартире хоть кто-нибудь разговаривал. Вы этого не видите. По телефону такие вещи незаметны.
— Мам…
— Дай мне договорить. Мне нужно о ком-то заботиться. Не потому, что я какая-то особенно добрая. А потому что без этого я начинаю рассыпаться. Когда есть тот, о ком надо заботиться, я утром встаю, нормально ем, одеваюсь, выхожу из дома. А когда никого нет — лежу, смотрю в потолок. За полгода восемь килограммов набрала, давление дошло до ста шестидесяти.
Вот тогда они оба замолчали.
— Деньги найдутся, — продолжила я уже спокойнее. — Я посчитаю. Буду экономить на ненужном, а не на важном. Справлюсь. И с ним справлюсь. Мы вдвоём справимся, вот увидите.
Дочь вытерла рукой глаза и рассмеялась — так смеются люди, которые по-прежнему не согласны, но спорить уже не могут.
— Ну ты и упрямая.
— Вся в тебя, — ответила я. — Только у тебя это ещё впереди.
Теперь расскажу всё по порядку, потому что без того, что произошло раньше, наш разговор на кухне понять невозможно.
Меня зовут Елена Степановна. Мне шестьдесят один год. Двадцать три года я проработала бухгалтером на небольшом предприятии, а позапрошлой весной в последний раз закрыла за собой дверь кабинета, где знала каждую полку и каждый ящик.
Первый месяц после выхода на пенсию был похож на длинный отпуск. Я перебрала шкафы, вымыла все окна, доклеила обои в коридоре, которые ждали своего часа года три.
На второй месяц стало как-то странно.
А ближе к осени я вдруг поймала себя на том, что включаю телевизор в девять утра и даже не смотрю на экран — просто мне хотелось, чтобы в квартире кто-нибудь говорил.
Сын живёт в Днепре. Приезжает на праздники и летом примерно на неделю. Дочь живёт во Львове, звонит каждое воскресенье, и её расписание я знаю лучше собственного.
Мужа не стало восемь лет назад. Жить одной я уже научилась. Но оказалось, что жить одной, когда каждый день надо идти на работу, и жить одной, когда идти больше некуда, — совсем не одно и то же.
Юбка, в которой я раньше ходила в офис, перестала застёгиваться где-то в октябре.
Я стала мёрзнуть в комнате, где раньше спокойно ходила в лёгкой кофте.
А однажды утром поднялась с кровати и вынуждена была несколько секунд держаться за шкаф, пока перед глазами не перестало плыть.
В ноябре я наконец дошла до семейного врача.
Она измерила давление два раза — на обеих руках, как делала всегда, — и посмотрела на меня поверх очков.
— Сто шестьдесят на девяносто пять. Елена Степановна, тонометр дома есть?
— Есть.
— А когда вы в последний раз им пользовались?
Я ничего не ответила.
Она всё поняла сама, выписала необходимые лекарства, а потом сказала фразу, которую впоследствии я вспоминала, наверное, сотню раз:
— Таблетки — это только половина дела. Вторая половина — ваши ноги. Вам надо ходить. Не по квартире из комнаты в комнату, а каждый день по улице хотя бы по часу.
Я пообещала.
Но уже выходя из поликлиники, знала, что вряд ли буду это делать.