Ведро, стоявшее под протекающим потолком веранды, наполнялось ровно за час. Елена знала это совершенно точно: в девять она выливала из него воду, в десять повторяла всё заново, а за этот промежуток успевала вымыть чашки, посмотреть новости и ещё раз мысленно поругаться с сыном.
Мысленная ссора всякий раз развивалась по одному сценарию. Она просила его приехать — он не приезжал.
Кран в ванной пронзительно посвистывал ещё с весны, и по ночам от этих звуков казалось, будто в доме прячется кто-то посторонний. Калитка держалась всего на одной петле. Газовый котёл запускался через раз, а мастер, приехавший из районного центра, повозившись с ним, лишь сокрушённо покачал головой:
— Менять его пора, Елена, а не чинить бесконечно. Может, ещё одну зиму протянет, а может, и откажет посреди морозов.
Ну а крыша над верандой протекала уже третью осень подряд.
— Ванечка, приезжай хотя бы на выходные, — уговаривала она его ещё в июле. — Там работы всего на полдня. Ты ведь строитель, для тебя это пустяковое дело.
— Мам, никак не получается. У нас объект срочный, сроки горят. Я позвоню.
Звонил он примерно раз в месяц. Интересовался здоровьем, спрашивал, не нужно ли чего-нибудь. «Нужно, — хотелось ответить Елене. — Ты мне нужен». Но вслух она неизменно произносила: «Ничего не надо, у меня всё есть», после чего первой завершала разговор. Лишь бы не услышать, как он там, в Киеве, облегчённо вздыхает.
Однажды возле магазина соседка Людмила поинтересовалась, скоро ли Иван приедет помогать матери выкапывать картошку. И Елена, сама не ожидая от себя такой откровенности, выпалила:
— Да какой там Иван! Вырастила себе на беду. У него теперь Киев вместо матери и отца.
Людмила посмотрела на неё с таким выражением, словно Елена произнесла при посторонних какую-то непристойность. Но ничего не ответила.
А Елена потом полночи лежала без сна, глядя в потолок и прислушиваясь к каплям, которые снова падали на веранде.
В тот вечер над Звенигородкой ещё с обеда висела мелкая холодная сентябрьская морось. Даже не дождь, а какая-то сырая серая пелена, от которой в доме сразу стало неуютно и зябко, несмотря на работающий котёл.
Елена как раз несла к двери наполненное ведро, когда на столе загорелся экран телефона.
Высветилось имя «Ванечка».
Она опустила ведро на пол. Замерла на мгновение. Позволила телефону прозвонить ещё два раза. Пусть тоже немного подождёт — как она его ждёт.
— Слушаю, — произнесла она сухо, словно разговаривала с регистратором поликлиники.
— Мам… — голос сына звучал непривычно тихо и глухо, будто он говорил лёжа. — Мамочка, только не переживай…
После этих слов всё остальное словно перестало до неё доходить.
Она видела, как из неровно поставленного ведра через край переливается вода и медленно растекается по линолеуму, подбираясь к её тапочкам. Слышала тиканье часов над холодильником. А слова сына проносились мимо сознания, словно он обращался не к ней, а к кому-то за стеной.
— Мама? Мам, ты слышишь меня?
— Слышу, — ответила она каким-то незнакомым голосом. — Что случилось? Ты где?
В трубке послышалось шуршание, затем заговорил другой мужчина — молодой, с чуть охрипшим голосом.
— Елена, добрый вечер. Меня Саша зовут, мы с Иваном вместе в бригаде работаем. Вы только не пугайтесь, хорошо? Сегодня на стройке недосмотрели… Иван получил травму. Сейчас он в больнице, на левом берегу. Врачи рядом, оказывают всю необходимую помощь. Он сам настоял, чтобы вам позвонить. Сказал, что мать не должна узнавать об этом от посторонних.
— Он в сознании?
— Конечно, в сознании! Он ведь только что с вами разговаривал. Просто сейчас его увозят, и медсестра уже просит меня выйти.
— Я выезжаю.
— Да куда же вы среди ночи? Ещё и дождь такой… Давайте лучше завтра, я вам всё подробно…
— Я еду, Саша. Пришлите адрес.
Елена завершила разговор, посмотрела на разлившуюся у ног воду и внезапно поняла, что совершенно не помнит, куда положила паспорт.
Двадцать лет он неизменно хранился в серванте, внутри жестяной коробки из-под конфет. Но теперь она стояла посреди собственной кухни и не могла вспомнить даже, где находится этот сервант.
Виталий, муж Людмилы, открыл дверь на стук в спортивных брюках и домашних тапочках, надетых на босые ноги.
Взглянул на Елену — осеннее пальто поверх домашней кофты, сумка, из которой выглядывала банка малинового варенья, — и не задал ни единого вопроса.
Лишь крикнул в глубину дома:
— Люда, я в Киев! К утру вернусь!
А затем уже тише обратился к Елене:
— Садитесь в машину, я только куртку накину.
Почему она прихватила варенье, Елена и сама не смогла бы объяснить. Руки потянулись к банке на полке раньше, чем она успела что-либо сообразить.
Малиновое.
В детстве Иван обожал есть его прямо из банки большой ложкой, стоя перед распахнутым холодильником. А она каждый раз ворчала, что он выпускает холод и зря тратит электричество.
Всю дорогу ехали молча.