Вот здесь сосны уже поднялись почти на двадцать метров. Их высаживали в 1984 году вместе со старшеклассниками.
Вот дубы, которые он каждую весну подсаживал заново, потому что молодые деревца объедали зайцы.
А вот место, где стояла пожарная вышка. От неё остались только бетонные основания, заросшие мхом.
За прудом, на холме, тянулся ровный, словно проведённый по шнуру, ряд сосен.
Тимофей Васильевич посадил его весной 1986 года — через неделю после того, как в лесничьей сторожке впервые заплакал новорождённый ребёнок.
Он остановился возле крайнего дерева.
Положил ладонь на кору, ещё тёплую от дневного солнца.
— Ну, здравствуй, — произнёс он вслух. — Вот как оно всё получилось.
Удивительно, но злости он не чувствовал.
Не было ни жгучей обиды, ни желания кому-то что-то доказывать.
Было другое.
Он шёл и словно составлял отчёт — как когда-то составлял описание каждого лесного участка.
Что выросло.
Что прижилось.
Что останется после тебя.
Лес есть.
Сорок четыре года труда — и все они стояли теперь по обе стороны просеки.
Валентина была.
Тридцать один год жизни, и каждый из них он прожил бы ещё раз.
Катя есть.
Тарас есть.
Выходило, что прожил он не так уж мало.
И, наверное, не так уж плохо.
Над соснами висел тонкий месяц.
Где-то в ольшанике кричал филин — через равные промежутки, словно задавал один и тот же вопрос.
Лес закончился под утро, когда на востоке небо уже начало сереть.
Районный центр ещё спал.
Вокзал из жёлтого кирпича стоял пустой. Пахло мокрым полом и железной дорогой.
Тимофей Васильевич поставил чемодан возле крайней лавки и сел.
Там его около половины шестого и увидела Лариса со своим чаем.
Тарас проснулся поздно, потому что накануне до ночи гонял мяч.
На кухне отец молча пил кофе.
— А где дедушка?
— Уехал, — ответил Дмитрий, не поднимая глаз. — Сказал, что ему надоело у нас жить.
Тарас ничего не ответил.
Дед не мог уехать, не попрощавшись.
Никогда.
Мальчик заглянул в комнату Тимофея Васильевича.
На шкафу не было чемодана.
Тогда он побежал в сарай.
На верстаке, лезвием от себя, лежала дедова стамеска.
Рядом на гвозде висел его полотняный фартук.
Свою стамеску дед не оставлял нигде.
Даже в лес всегда брал её с собой в сумке — «на всякий случай».
Тарас схватил телефон.
У деда был простой кнопочный аппарат, а Тарас сам записал себя в контактах крупными буквами: «ВНУК».
Дед ответил после третьего гудка.
— Дедушка, ты где?
— На вокзале, Тарасик. Не волнуйся.
— Я сейчас приеду.
— Не надо, сынок. Оставайся дома.
Но Тарас уже обувался.
Стамеску он завернул в дедов фартук и положил в рюкзак.
До рейсового автобуса успел в последнюю минуту и отдал водителю двадцать гривен — деньги, которые копил на новый футбольный мяч.
Лариса увидела, как в зал вбежал худенький загорелый мальчик с выгоревшей от солнца чёлкой.
Он огляделся и бросился к крайней лавке.
Сел рядом с дедом, тяжело дыша.
Развернул фартук и положил стамеску Тимофею Васильевичу на колени — рядом с деревянным домиком.
— Ты забыл.
— Не забыл, Тарасик. Оставил.
— Тогда я привёз. Потому что она твоя.
Тимофей Васильевич долго смотрел на стамеску и молчал.
— Дедушка, поехали домой.
— Не получится, сынок. Твой отец меня выгнал.
— Как это выгнал?
— Как обычно выгоняют. Сказал идти в свой лес. Я и пошёл. Лесом сюда пришёл.
Тарас долго молчал, затем упрямо поджал губы — совсем как мать.
— Тогда я тоже не вернусь.
— Это ещё почему?
— Потому что так. Если он выгнал тебя, я не буду с ним жить. Я буду с тобой.
— А мама?
— Мама приедет и разберётся. А я пока останусь здесь. Куда ты, туда и я.
Тимофей Васильевич посмотрел на внука.
Худенький, колени в траве, серые отцовские глаза.
А упрямство — нет, упрямство было дедовым.
Лесным.
Лариса принесла ещё одну крышку чая и булочку с маком, завёрнутую в салфетку.
— Ешь, мальчик. До обеда ещё далеко.
К этому времени Дмитрий уже понял, что совершил ошибку.
Утром в мастерской к нему подошёл Назар, самый младший из работников.
Парень смотрел в пол и тихо сказал:
— Дмитрий Андреевич, это я позавчера брал вашу стамеску. Хотел подрезать паз, а там попался сучок. Думал, до субботы наточу, и вы не заметите.
Дмитрий ничего не ответил.
Почему-то он вспомнил, как тесть всегда клал свою стамеску на верстак.
Лезвием от себя.
Осторожно, словно инструмент мог обидеться.
Ближе к обеду соседка крикнула через забор, что видела, как Тарас один сел в автобус до районного центра.
Дмитрий бросил работу, завёл машину и поехал.
Он сразу увидел их в пустом вокзальном зале.
Тесть — прямой, седой, в том же сером пиджаке.
Рядом сын, насупленный, с дедовым фартуком на коленях.
У кассы Лариса протирала и без того чистое окно и смотрела на Дмитрия так, что он невольно опустил глаза.
Он подошёл ближе.
— Папа, — сказал Дмитрий.
За восемь месяцев он впервые назвал его именно так.