Не «Тимофей Васильевич».
Не «ты».
А папа.
— Поехали домой. Я вчера сказал глупость. Стамеску испортил Назар, он сегодня сам признался. А я сорвался на вас. Простите меня.
Тимофей Васильевич медленно поднял голову.
Он долго и внимательно смотрел на зятя — так же, как когда-то с пожарной вышки смотрел на лес во время засухи, пытаясь понять, откуда тянет дымом.
— Домой — это куда, Дмитрий? — тихо спросил он.
— К нам. В наш дом.
— А он мне наш? Вчера ты говорил, что я живу у тебя на всём готовом. Что меня кормят и комнату выделили. Может, ты прав. Значит, я там не дома, а в гостях. А если гость задержался, ему показывают на дверь. Ты мне её и показал.
У Дмитрия дёрнулась щека.
Ещё вчера он казался себе большим, сильным и уверенным в собственной правоте.
Теперь стоял посреди вокзального зала в клетчатой рубашке, и даже плечи у него словно опустились.
Тарас смотрел на отца исподлобья.
— Дедушка тебя всё равно простит, потому что он добрый, — тихо, но зло сказал он. — А я пока не прощу. Пока ты при всех не скажешь, что был неправ, я с тобой разговаривать не буду.
После этого он демонстративно отвернулся к окну.
Дмитрий постоял ещё немного.
Затем тяжело сел на лавку по другую сторону от тестя.
Так они и сидели втроём: старый лесник, двенадцатилетний мальчишка и взрослый мужчина, которому стало стыдно так, как, наверное, не было со времён его собственного детства.
— Скажу, — наконец произнёс Дмитрий. — Перед всеми скажу. Перед Катей, перед Тарасом. Если понадобится — и перед соседями. Только возвращайтесь, папа. Неправильно я поступил.
Тимофей Васильевич взял деревянный домик и покрутил его в руках.
Провёл пальцем по тонким стенам.
— Был у меня девятый квартал, — сказал он наконец. — Песчаный холм над полем. Три раза я там сажал сосны, и три раза они засыхали ещё до осени. Начальство говорило: земля плохая, брось.
Он ненадолго замолчал.
— А я всё ходил туда, смотрел на песок и не мог понять, в чём дело. Потом догадался: земля ни при чём. С поля постоянно дул сухой горячий ветер. Он и высушивал молодые деревья. Тогда я сначала посадил со стороны поля полосу акации. Два года ждал, пока она поднимется. И только потом посадил сосны. И они прижились. Сейчас там такой лес, что в августе белые грибы собирают целыми корзинами.
Дмитрий слушал, не перебивая.
— С людьми так же, — продолжил Тимофей Васильевич. — Пока от тебя дует этот ветер — что я лишний, что сижу у тебя на шее, — между нами ничего не приживётся. Сколько ни сажай.
— Не будет больше такого ветра, — тихо сказал Дмитрий. — Обещаю.
Когда они уже собирались уходить, Тимофей Васильевич остановился у кассы и вернул Ларисе пластиковую крышку от термоса.
— Спасибо, доченька. За чай.
— Да идите уже, — махнула рукой Лариса и почему-то отвернулась. — Удачи вам.
Катя вернулась на следующий день.
О случившемся ей рассказали все.
Тарас — сразу с порога.
Соседка — через забор.
А вечером — Дмитрий.
И он, нужно отдать ему должное, не стал оправдываться.
Не обвинил ни заказчика, ни сломанный станок, ни Назара.
— Я выгнал твоего отца из дома, — сказал он. — Оправдания у меня нет.
Катя долго плакала в ванной, включив воду, чтобы отец не услышал.
Когда она вышла, села напротив мужа и спокойно произнесла тем голосом, после которого Дмитрий всегда замолкал:
— Если папа захочет уехать, я не стану его удерживать. Это его право. Но если он останется, тот вокзал ты, Дмитрий, будешь помнить всю жизнь. Второго раза не будет.
Она сделала паузу.
— Если ещё раз такое повторится, я уеду вместе с ним. Ты меня понял?
Дмитрий понял.
Тимофей Васильевич остался.
Не потому, что забыл сказанные слова.
Такие вещи не забываются.
Они похожи на гвоздь, забитый в ствол дерева: со временем кора обрастает вокруг него, снаружи уже ничего не видно, но сам гвоздь всё равно остаётся внутри.
Тимофей Васильевич остался ради Кати.
Ради Тараса.
И немного — если говорить честно — ради Дмитрия.
Потому что он любил и его. По-своему, терпеливо.
Так же, как когда-то любил тот упрямый девятый квартал, куда каждую весну возвращался снова, хотя все советовали оставить эту затею.
Прошло три недели.
Июль выдался жарким.
Пруд за огородами обмелел, земляника на опушке закончилась, а в лесу пахло живицей и нагретой хвоей.
В селе ещё немного обсудили историю о том, как Дмитрий выгнал тестя, а мальчик уехал за дедом на вокзал.
Потом появились новые разговоры, и жители постепенно забыли эту историю.
Однажды вечером Тимофей Васильевич сидел на крыльце и доделывал свой деревянный домик.
Крышу он уже вырезал, теперь мастерил маленькую трубу.
Из мастерской вернулся Дмитрий.
Увидел тестя, подошёл и молча сел рядом на ступеньку.
Несколько минут они просто сидели.
— Папа, а что это вы делаете? — наконец спросил Дмитрий. — Я давно смотрю, но никак не пойму.
Тимофей Васильевич не отрывался от работы.
— Лесничью сторожку. На дальнем участке. Я там начинал в 1968 году. Мне тогда девятнадцать было.
— А она ещё стоит?
— Уже нет. Разобрали, когда лесхоз закрыли. А сосны там теперь выше, чем была та сторожка.
Дмитрий наклонился и рассмотрел крошечные окна с наличниками, маленькое крыльцо и две ступеньки.
— Красивая.
— Красивая, — согласился Тимофей Васильевич.
Они снова замолчали.
— А покажете, где она стояла? — неожиданно спросил Дмитрий. — Тарасу. Ну и мне тоже. В воскресенье. Машину возьму.
Тимофей Васильевич впервые за весь вечер поднял на него глаза.
— На машине туда не проедешь, — сказал он. — Пешком пойдём.
Из дома вышел Тарас.
Увидев их на крыльце, он подошёл и сел между ними.
Теперь их было трое.
Никто ничего не говорил.
В тот вечер слова уже не требовались.
А на горизонте, за прудом, темнел лес.
Ровный ряд сосен на холме ещё ловил последние лучи солнца — мамина линия, как называл его Тарас.
И казалось, что этот ряд светится.