«подрост», «просека», «живица», «квартал».
Однажды за ужином мальчик сказал:
— Дедушка говорит, что сосны возле пруда он посадил, когда родилась мама. Целый ряд. Мамина линия.
— Дед много чего говорит, — буркнул Дмитрий и ушёл проверять, заперта ли мастерская.
При Кате он старался держаться.
Катя работала в поселковом совете и была женщиной тихой. Но Дмитрий хорошо знал: если она сжимает губы в тонкую линию, спорить с ней бесполезно.
В начале июня Катю отправили на четырёхдневные курсы в областной центр.
Она собиралась в спешке: сложила в папку документы, повесила на стул светлое платье, туфли положила в пакет.
У двери она обняла отца, поцеловала Тараса в макушку, а мужу сказала:
— Дмитрий, я тебя прошу: без твоих настроений. И присмотри за папой.
— Конечно, присмотрим, — бросил он, не отрываясь от телефона.
Первый день прошёл спокойно.
Тимофей Васильевич до вечера просидел в сарае над липовой дощечкой.
Дмитрий пропадал в мастерской.
Тарас бегал между двором и прудом.
Поужинали почти молча, после чего каждый ушёл в свою комнату.
На следующее утро Дмитрий уже на пороге обернулся:
— Ты там мои стамески в сарае не трогай, понял?
— Зачем мне твои, Дмитрий? У меня свои есть.
Свои у него действительно были.
Узкие, с потемневшими от ладоней ручками. Они остались ещё с тех времён, когда Тимофей Васильевич работал в лесхозовской мастерской: зимой там ремонтировали ящики для саженцев и сбивали скворечники для лесных птиц.
Вечером Дмитрий вернулся мрачнее тучи.
День не задался с самого утра.
Заказчик отказался от лестницы, которую они уже наполовину собрали. Другой снова перенёс оплату «на после выходных». А после обеда на станке слетел ремень.
Дмитрий зашёл в сарай за рулеткой и увидел открытый ящик со своими инструментами.
На верстаке лежала стамеска.
Та самая японская, которую он две недели ждал по почте и не разрешал брать даже работникам мастерской.
На лезвии темнела свежая зазубрина.
— Я же сказал тебе не трогать мои вещи!
Из глубины сарая вышел Тимофей Васильевич.
В руке он держал свою старую стамеску, сточенную за долгие годы почти наполовину.
— Дмитрий, я твою не брал. Ею кто-то работал до меня.
— Кто?! — Дмитрий почти задохнулся от злости. — Кто ещё мог её взять? Тарас? Он к инструментам даже не подходит! Ты её испортил!
— Сначала выслушай…
— Тебя выслушать?
Он бросил стамеску на верстак.
Металл звякнул о дерево и отлетел на пол.
— Ты уже восемь месяцев живёшь у нас на всём готовом! Еда есть, комната есть, стиральная машина за тебя работает. А что ты сделал? Хоть раз принёс пользу? Сидишь, строгешь свои игрушки и мальчику голову лесом забиваешь!
— Я в прошлом месяце забор красил, — тихо ответил Тимофей Васильевич.
— Забор! Вот это подвиг! Ты хоть представляешь, сколько стоил этот дом? Я его с фундамента поднимал! Твои деньги ушли на окна и пол, и их всё равно не хватило!
Тимофей Васильевич ничего не ответил.
Лицо его оставалось спокойным, только костяшки пальцев на рукоятке стамески побелели.
Дмитрий ещё немного постоял, тяжело дыша.
А затем произнёс почти спокойным голосом. От этого стало ещё хуже.
— Собирайся. И уходи.
— Куда же я пойду, Дмитрий? Уже вечер.
— А мне какое дело? Ты всю жизнь по лесам ходил. Вот и иди в свой лес. Может, какая-нибудь сосна тебя согреет.
Он прекрасно знал, какие слова причинят тестю больнее всего.
Именно поэтому их и выбрал.
Тимофей Васильевич несколько секунд стоял неподвижно.
Затем аккуратно положил свою стамеску на верстак — лезвием от себя, как когда-то учил его старый мастер в лесхозе.
Снял полотняный фартук.
Повесил его на гвоздь.
И вышел.
Тараса дома не было. Он ушёл играть в футбол с друзьями.
В доме стояла такая тишина, что на кухне было слышно, как тикают часы.
Чемодан лежал на шкафу.
Тот самый, с которым Тимофей Васильевич девятнадцатилетним приехал на свой первый обход.
Тогда внутри были две рубашки, учебник по лесной таксации и банка вишнёвого варенья, которую передала ему мать.
Теперь он положил туда две смены белья, свитер, связанный Валентиной, бритву и её портрет в рамке, которую сам когда-то выстрогал из груши.
Потом добавил полотенце, вышитое матерью: красные и чёрные крестики, дубовые листья по краям.
И деревянный домик без крыши — лесничью сторожку на дальнем участке, где он начинал службу.
Крышу он собирался доделать на этой неделе.
На улице стоял тёплый июньский вечер.
Пахло скошенной травой и белой акацией, которая как раз расцвела вдоль улицы.
Тимофей Васильевич спустился с крыльца, оглянулся на окно своей комнаты, возле которого так и остался стул, и пошёл.
По трассе до районного центра было около тридцати километров.
Лесом — немногим больше двадцати, если знать дорогу.
А Тимофей Васильевич её знал.
Он шёл по просеке, по которой когда-то возили саженцы, и узнавал один квартал за другим.