Лариса мыла полы на районном вокзале уже девятнадцатый год и давно перестала удивляться ночным пассажирам.
Но этот старик почему-то зацепил её.
Он сидел на крайней лавке возле окна с четырёх часов утра: седой, прямой, как жердь, в выглаженном сером пиджаке. Выглядел он так, будто пришёл не в дорогу, а на какое-то торжественное собрание.
У ног стоял коричневый чемодан с металлическими уголками — такие не продавали уже лет сорок.
А в руках мужчина держал маленький деревянный домик без крыши и медленно крутил его в пальцах, словно проверял, всё ли в нём правильно.
Поезда теперь останавливались здесь всего дважды в сутки. Касса открывалась в семь. Старик не спрашивал о билетах, не рассматривал расписание и даже не дремал.
Он просто сидел и смотрел в окно, за которым под фонарём кружилась ночная мошкара.
Около половины шестого Лариса не выдержала. Налила из термоса чай в пластиковую крышку и подошла к нему.
— Держите. Утро холодное. Вам на какой поезд?
Старик поднял глаза.
Светлые, выцветшие, с мелкими морщинами, которые бывают у людей, всю жизнь щурившихся от солнца.
— Спасибо, доченька. Я ни на какой поезд не собираюсь. Просто… пересижу здесь.
— А дома разве места нет?
Старик немного помолчал и положил деревянный домик на колено.
— Было, — ответил он. — До вчерашнего вечера было.
Тимофей Васильевич сорок четыре года проработал в лесхозе.
Он пришёл туда девятнадцатилетним пареньком после лесотехнического училища — с тем самым чемоданом в руке.
А ушёл тогда, когда исчез сам лесхоз: контору закрыли, технику распродали, а питомник зарос лебедой.
С тех пор прошло около пятнадцати лет.
Но лес остался.
И лес был его.
Не в том смысле, что принадлежал ему по документам.
Просто добрая половина сосен на песчаных холмах за посёлком выросла благодаря его рукам.
Тимофей Васильевич помнил, какой квартал они засаживали в 1979 году, когда весна выдалась засушливой и молодые саженцы приходилось поливать из бочки.
Знал, где на старой вырубке сама пошла берёза, а где стоят дубы, выросшие из желудей, которые когда-то всем классом собирали школьники.
Он мог пройти через лес ночью без фонаря и выйти точно туда, куда требовалось.
Даже когда за обходы перестали платить, Тимофей Васильевич каждую осень брал палку, полотняную сумку с хлебом и салом и отправлялся «в свои кварталы».
Проверял, не засохли ли деревья, не сломали ли молодняк, не появился ли короед.
Соседи посмеивались:
— Пенсионер, а всё ходишь на работу, которой больше нет.
— Как же не ходить? — отвечал он. — Лес ведь не знает, что контору закрыли.
Девять лет назад умерла Валентина.
Тридцать один год они прожили в лесничьей сторожке на окраине посёлка, и после её смерти дом вдруг стал слишком большим.
Тимофей Васильевич ещё держался: огород, куры, лес.
Но прошлой зимой снег занёс дороги так, что он три дня не мог добраться даже до магазина.
Когда дорогу наконец расчистили, приехала дочь Катя.
Она остановилась на пороге и сказала:
— Папа, хватит уже жить одному. Продавай дом и переезжай к нам. Мы как раз достраиваемся, места всем хватит.
Тимофей Васильевич продал дом, сад и сарай.
Чуть больше миллиона гривен он отдал Кате до последней копейки, а себе оставил только деньги на мелкие расходы.
Забрал чемодан, коробку с резцами — и всё.
Дом Кати и Дмитрия получился заметным: два этажа, мансарда и широкий крыльцо с перилами.
Для отца выделили комнату на первом этаже, рядом с кухней.
Небольшую, но светлую. Из окна открывался вид на полоску леса на горизонте.
Уже в первое утро Тимофей Васильевич пододвинул к окну стул.
Так стул там и остался.
Места в доме действительно хватало всем.
Не хватало другого.
Дмитрию было сорок четыре.
Крепкий, громкий, с обветренной красной шеей, он держал на краю села столярную мастерскую. Делал двери, лестницы и окна на заказ.
У него работали трое парней, стояли два станка, а в воздухе постоянно пахло свежей стружкой.
Работником Дмитрий был настоящим — этого у него не отнимешь.
Но характер у него был как у рубанка с неправильно выставленным лезвием: куда ни проведи, везде оставались заусенцы.
Тестя он не то чтобы ненавидел.
Он просто его не понимал.
Как можно часами стоять на опушке и смотреть на сосны?
Зачем вырезать деревянные безделушки, если их никто не купит?
Для Дмитрия дерево измерялось кубометрами и гривнами.
Сосна — это доска.
Доска — это деньги.
А Тимофей Васильевич мог подойти к дереву, положить ладонь на кору и спросить:
— Ну, здравствуй. Растёшь?
Больше всего Дмитрия раздражало, что тесть «забивает мальчику голову лесом».
Двенадцатилетний Тарас с первой недели привязался к деду.
Они ходили в лес за грибами, и дед показывал ему, как определить север по мху на стволе, как по следам отличить зайца от лисы и где находится прошлогоднее гнездо сойки.
Дома Тарас начал сыпать словами, которых его отец раньше даже не слышал: