Её отца звали Сергей Ткачук. Маму — Людмила. Папа умер, когда Юле исполнилось двенадцать. О бабушке мать рассказывала редко и неохотно. Говорила, будто та давно перебралась к сестре в далёкую деревню и больше не желает поддерживать отношения с семьёй. В детстве Юля пыталась расспрашивать, но постепенно перестала. А потом спрашивать стало уже некого.
— А кукла? — голос неожиданно охрип. — Та, которую держит девочка. Как её звали?
Варвара Семёновна удивлённо подняла глаза.
— Куклу? Так я её собственными руками сшила из лоскутков. А Юлечка назвала Варей. Я ещё спросила, почему именно Варя. А она ответила: чтобы бабушка Варя всегда была рядом со мной. — Старушка тихонько рассмеялась и вдруг погрустнела. — Я ведь обещала ей ещё платьице сшить. Синее, в белый горошек. Даже выкроила, начала шить… Только они больше ко мне не приходили.
Юля смотрела на пожилую женщину. На старенький платок в её руках. На аккуратные заплаты на локтях пальто.
— Варя до сих пор сидит у мамы на шкафу, — прошептала она. — Так и осталась без платьица.
Варвара Семёновна не сразу поняла услышанное. Недоумённо взглянула на Юлю, потом на фотографию. И снова на девушку.
— Как… Как твоя фамилия, доченька?
— Ткачук. Юлия Сергеевна.
Старушка пошатнулась, но Юля успела подхватить её под руки. Они вместе опустились на продавленный диван в комнате. Юля — в расстёгнутом плаще, Варвара Семёновна — в старом пальто.
— Юлечка… — шептала бабушка, осторожно касаясь холодными пальцами её лица, будто проверяла, настоящая ли она. — Девочка моя… Господи, как же так… А я ведь возле того магазина остановилась, потому что возле своего просить стыдно. Там меня все знают…
Юля крепко обняла её и поразилась, какая бабушка хрупкая и лёгкая. Почти как ребёнок.
Столько потерянных лет. Всего три квартала между ними. И одна буханка хлеба, которая всё изменила.
Телефон ещё несколько раз завибрировал в сумке. Потом Юля просто выключила его. Они сидели рядом, держась за руки, пока за окнами не начало темнеть.
Вечером Юля отправилась к матери.
Людмила открыла дверь в домашнем халате, с полотенцем на плече, и сразу почувствовала неладное. Дочь никогда не приезжала посреди недели без предупреждения.
Юля молча прошла в свою прежнюю комнату, приподнялась на носки и достала со шкафа куклу. Вернулась на кухню и посадила её на стол между сахарницей и хлебницей.
— Мам, где сейчас бабушка Варя?
Людмила очень осторожно поставила чашку, словно та могла разбиться от малейшего движения.
— С чего ты вдруг вспомнила?
— Сегодня я сидела у неё на кухне. Она живёт всего в трёх кварталах от моего бюро. Никакой деревни, мама. И никакой сестры.
Мать долго не произносила ни слова. Затем села напротив и принялась разглаживать лежавшее на коленях полотенце, тщательно расправляя каждую складку.
— Мы когда-то жили у неё, — наконец начала Людмила. — Ты, наверное, не помнишь. Совсем маленькая была. Две комнаты, четвёртый этаж. Она хозяйка квартиры, я невестка. И всё у меня получалось неправильно: не так готовила, не так стирала, не так тебя одевала. А я молодая, вспыльчивая. Сергей между нами постоянно разрывался. Однажды мы ужасно поругались… Из-за квартиры, из-за денег, из-за того, кто кому что должен. Наговорили столько обидного, что даже вспоминать не хочется. Сергей тогда заявил: всё, съезжаем и больше сюда не возвращаемся.
— А бабушка?
— Приходила. — Людмила продолжала смотреть вниз. — В первый год очень часто. Стояла возле двери с маленькими пакетами. Приносила тебе яблоки, конфеты, носочки, которые сама вязала. Сергей запрещал открывать. А потом… Потом я и сама перестала открывать. Потому что как открыть после десятого раза? Что сказать? Простите, что предыдущие девять раз не впустила?
— А когда папа умер?
— Хотела позвонить. Несколько раз брала телефон и снова откладывала. Мне было стыдно, Юля. Оказывается, когда стыдишься годами, постепенно к этому привыкаешь.
Юля посмотрела на куклу с выцветшими жёлтыми косами.
— Мам, она с воскресенья ничего не ела. Даже хлеба не было. Холодильник отключила, чтобы не платить лишнего за электричество.
Людмила закрыла лицо полотенцем и разрыдалась.
Юля не бросилась её утешать. Не потому, что не хотела, а потому, что просто не находила в себе сил. Она думала о том, насколько легко взрослые люди ссорятся. Хлопают дверью, гордо уходят, считая себя правыми. А расплачиваться за эту ссору потом приходится другим. Детям, которые растут без бабушек. И старикам, у которых с каждым годом остаётся всё меньше времени, чтобы дождаться родных.
На следующее утро Вадим Игоревич уже ожидал Юлю в кабинете. По его выражению лица было понятно, что обвинительную речь он готовил едва ли не всю ночь.
— Ну что, Юлия, наблаготворительствовалась?
— Простите?
— Не делай вид, что ничего не понимаешь. Оксана из бухгалтерии видела, как ты таскала пакеты с какой-то старухой. Ты сорвала важнейшие переговоры года ради благотворительности возле супермаркета!
Юля спокойно положила тубус на стол.