Комнату она нашла через три дня — по объявлению на столбе возле рынка.
Хозяйка, Раиса Фёдоровна, жила одна с котом Кузьмой и очень обрадовалась, узнав, что квартиранткой будет «не студентка и не женщина с собакой».
Она взяла деньги за два месяца вперёд и показала Лидии Филипповне, как включать бойлер.
Ирине мать ничего не сказала.
Решила, что так будет проще для всех.
Особенно для дочери — ей не придётся подбирать слова.
Дверь подъезда хлопнула так громко, что дворник обернулся.
Ирина выбежала на улицу в халате и в Костиной куртке, наброшенной поверх. На босых ногах были домашние тапочки. В руке она сжимала записку с магнитом-подсолнухом.
— Мама! Ты что делаешь?
— Уезжаю, дочка. Не кричи, люди ещё спят.
— Куда ты уезжаешь? Какая ещё комната? Когда ты успела её найти?
— Возле рынка. Хозяйка хорошая, живёт с котом. Мне там будет нормально, а вам станет просторнее. Иди в дом, ты же почти раздетая.
— Мам, почему ты мне ничего не сказала?
Лидия Филипповна поправила коробку на коленях.
— Потому что ты бы попросила меня остаться. А потом снова смотрела бы в телефон, пока я с тобой разговариваю.
Ирина открыла рот, но ничего не ответила.
Она села рядом на холодную лавочку. От тапочек на асфальте остались мокрые следы.
Они молча просидели так около минуты.
Потом Ирина кивнула на коробку.
— Что там? Ты даже в машине не выпускала её из рук. Я тогда заметила.
— Твоё.
— Моё?
Лидия Филипповна развязала бечёвку. Узел был затянут много лет назад и оказался настолько тугим, что пальцы не сразу смогли его ослабить.
Сверху лежали рисунки.
Десятки детских рисунков на школьных листах и на обратной стороне старых обоев: дом с дымом из трубы, корова с пятью ногами, мама в красной юбке, которая была выше самого дома.
Под рисунками лежала грамота за первый класс:
«Награждается Ирина за отличную учёбу и примерное поведение».
Печать немного расплылась.
Ещё ниже находилась пара коричневых ботиночек на шнурках. Они были такими маленькими, что помещались в одной ладони. На левом носке виднелась аккуратно пришитая заплатка.
— Ты в них делала первые шаги, — сказала Лидия Филипповна. — От печки к отцу. Он тогда даже заплакал, а потом всем говорил, что ему просто дым в глаза попал.
Ирина взяла ботинок и долго крутила его в руках. Она ничего не сказала.
Затем достала со дна сложенный вчетверо лист бумаги.
Развернула.
На рисунке был изображён автобус, а рядом стояла маленькая девочка, махавшая рукой.
Внизу кривыми печатными буквами, часть которых была написана зеркально, значилось:
«МАМА ТЫ ЖЕ СКАЗАЛА НЕНАДОЛГО».
— Ты помнишь? — тихо спросила Лидия Филипповна.
Ирина не помнила.
А потом воспоминание неожиданно вернулось.
Запах чужой квартиры бабушкиной сестры. Серое утро. Мамина спина возле автобуса.
Ирине тогда было шесть лет. Лидия Филипповна уехала за границу на сбор яблок и сказала, что вернётся через три недели.
Но вернулась только через два месяца. Там задержали оплату, и ей пришлось ждать.
Она привезла жевательную резинку, куклу с белыми волосами и деньги, на которые в доме наконец постелили линолеум.
— Ты тогда целую неделю ко мне не подходила, — сказала Лидия Филипповна. — Пряталась под столом. А потом принесла этот рисунок и положила мне на подушку. Я убрала его в коробку. И с тех пор складывала туда всё, что было связано с тобой.
Она ненадолго замолчала, а затем добавила, словно невзначай:
— В доме ведь твоя комната так и оставалась, Иришка. Тридцать лет. Отец хотел устроить там мастерскую, поставить верстак. Я не разрешила. Говорила: вдруг она приедет с детьми — где они будут спать? Обои с бабочками так и не переклеила. Покупатели, наверное, уже всё содрали.
Ирина осторожно положила ботинок обратно в коробку. Носком к носку.
Тридцать лет мама сохраняла для неё комнату, хотя сама Ирина приезжала туда от силы дважды в год и оставалась всего на одну ночь.
А она за два месяца не смогла освободить для матери даже полку в шкафу. Вещи Лидии Филипповны так и лежали в сумке под диваном, потому что «потом всё разберём».
— Мама… — произнесла Ирина и сама не узнала свой голос. — Мамочка, ну почему ты…
Больше она ничего сказать не смогла.
Ирина прижалась лбом к материнскому плечу, как когда-то в детстве под столом, и заплакала. Некрасиво, громко, с судорожными всхлипами — в чужой куртке, наброшенной поверх тонкого халата.
Такси въехало во двор, когда Ирина ещё не подняла головы.
Водитель опустил стекло:
— На рынок кто заказывал?
Но прежде чем Лидия Филипповна успела встать, из подъезда вышел Костя.
Небритый, в спортивных брюках и вывернутом наизнанку свитере, он держал в руке кошелёк.
Костя подошёл к машине, что-то сказал водителю и протянул ему деньги. Такси ещё немного постояло у подъезда, а затем уехало.
Костя взял две самые тяжёлые сумки. Постоял, посмотрел на тёщу, потом на раскрытую коробку, из которой выглядывал маленький ботинок.