На нём кривоватым отцовским почерком было написано:
«Маринке. Передать после моей смерти».
В конверте лежали четыре вещи.
Первая — копия предварительного договора купли-продажи.
Снятая немного криво.
Угол документа был обрезан.
Объект сделки — жилой дом по адресу моих родителей.
Продавцом значился Вадим.
Указывалось, что задаток в размере трёх тысяч долларов уже получен.
Дата стояла за три недели до нашей предполагаемой свадьбы.
Вторая бумага — акт оценки недвижимости.
Дом.
Огород.
Сарай.
Погреб.
Каждый квадратный метр был подсчитан.
Внизу стояла подпись оценщика.
Третьим оказался кусок клетчатой бумаги, вырванный из небольшого блокнота.
Почерк Вадима.
Сумма.
Телефон.
И короткая приписка:
«После оформления на М.».
Четвёртым был сложенный пополам лист.
Почерк отца.
«Доченька. Если ты это читаешь, значит, меня уже нет и я тебя так и не дождался. Таня тогда сказала правду, а я сначала ей до конца не поверил и зря накричал на тебя. Ты ни в чём не виновата. Ты просто любила. Прости меня, дочка, что я не сумел тебя удержать. Папа».
Буквы расплылись перед глазами.
Я опустилась на свою детскую кровать.
Пружины жалобно скрипнули.
Точно так же, как скрипели пятнадцать лет назад.
— Откуда у тебя это? — спросила я, подняв копию договора.
Татьяна вошла в комнату и присела на стул возле стола.
Осторожно.
Словно боялась, что находится здесь без разрешения.
— Примерно через год после твоего отъезда к нам во двор приехал мужчина. Николай. Он стоял у калитки и требовал вернуть три тысячи долларов. Был уверен, что покупает этот дом. Вадим рассказал ему, будто документы уже почти оформлены и осталось только дождаться вашей свадьбы.
— Николай оставил эти копии?
— Отец попросил. Сначала тот сильно ругался. Потом посмотрел на папу и отдал всё, что у него было. После этого отец три дня почти не выходил из комнаты.
— А тогда?
Я уже знала ответ.
Но всё равно должна была услышать его от неё.
— До свадьбы у тебя были какие-то доказательства?
— Никаких, — ответила Татьяна. — Только то, что я видела собственными глазами.
Она сцепила руки на коленях.
— Я дважды видела их вместе. Вадим водил какого-то мужчину по нашему двору, когда родители были на огороде, а ты уехала на занятия. Показывал погреб. Простукивал стены. А тот мужчина ходил по участку большими шагами, будто измерял расстояние от груши до сарая. Я сначала ещё подумала, что, может быть, Вадим собирается что-нибудь строить или ремонтировать.
— А второй раз?
— Во второй раз я услышала разговор. Вадим объяснял тому человеку, что с твоими родителями проблем не возникнет. Что девушка, то есть ты, сама их уговорит. Потому что она очень доверчивая.
Я закрыла глаза.
«Потому что она доверчивая».
Наверное, он произнёс это тем же голосом, которым потом называл меня «солнышком».
— И ты сразу пошла к отцу.
— А к кому мне было идти?
Впервые за весь разговор голос Татьяны стал громче.
— К тебе? Маринка, я пыталась поговорить с тобой. Дважды. Помнишь, что ты мне ответила?
Я помнила.
«Не лезь в мою жизнь».
— Мне казалось, отец поговорит с ним по-мужски. Вадим испугается и откажется от своей затеи, а ты вообще ни о чём не узнаешь. Я не могла представить, что папа вот так сразу всё обрубит при всех. И что Вадим моментально развернётся и уйдёт.
Она потёрла лицо ладонями.
— Потом я почти две недели не спала. Думала, что своими руками разрушила тебе жизнь.
— Ты её спасла.
Эти слова сорвались у меня сами.
И вдруг внутри словно что-то открылось.
Потому что впервые за пятнадцать лет я увидела другой вариант своей судьбы.
Свадьба.
Потом доверенность.
Ещё одна подпись.
Какие-то документы.
Продажа.
Отец, который однажды узнаёт, что собственного дома больше нет.
Вадим, исчезающий вместе с деньгами.
И я.
Двадцатилетняя.
Стою посреди двора дома, который больше нам не принадлежит.
— Расскажи мне о них, — попросила я.
Татьяна долго ничего не говорила.
— Папа каждую субботу ходил на остановку.
— Зачем?
— Делал вид, что идёт в магазин. Брал сумку. Но я знала, куда он идёт. К автобусу из райцентра. Стоял там, пока все пассажиры не выйдут. Потом возвращался домой.
— Как долго?
— Пока хватало сил. Последний год уже почти не доходил.
Татьяна поднялась, отодвинула стопку рюмок в старом серванте и достала из глубины обувную коробку.
— Возьми.
Я открыла.
Внутри лежали конверты.
Сначала мне показалось, что это мои письма.
Те самые, которые я когда-то выбрасывала.
Но нет.
Это были мамины письма.
На них стояли итальянские штампы и отметки о невозможности вручения адресату.
Их было около двадцати.
Под письмами лежали фотографии.
Распечатанные на обычной фотобумаге.
Я на берегу моря.
Я на открытии своей первой студии.
Я рядом с коллегами.
Я в белом платье на собственной свадьбе, на которую не позвала ни одного человека из родного дома.