Соседка скачивала фотографии, отвозила флешку в районный центр и печатала их за деньги.
А под фотографиями лежала школьная тетрадь в клетку.
Мамин почерк.
«22 марта. Марина возле воды, в синем платье. Сильно похудела».
«7 сентября. Стоит рядом с какими-то людьми. Все улыбаются. Наша девочка самая красивая».
Сорок две страницы.
Последняя запись была написана уже другим почерком.
Татьяниным.
Три коротких слова:
«Мамы не стало».
Я не помню, в какой момент оказалась на полу.
Помню только звук, который вырывался из меня.
Это был не обычный плач.
Что-то другое.
Глухое.
Страшное.
Такого собственного голоса я никогда прежде не слышала.
Я цеплялась за край её заштопанной кофты и снова и снова повторяла:
— Танечка… Прости меня… Я ведь сказала, что ты мне завидуешь… Господи… Что я натворила…
Татьяна с трудом опустилась рядом.
Колени у неё уже плохо сгибались.
Положила свою потрескавшуюся ладонь мне на голову.
Погладила.
Точно так же, как делала в детстве, когда я разбивала колени о ту самую бетонную плиту возле калитки.
— Всё. Хватит. Ну хватит уже.
— Почему ты мне не написала? Когда Николай приехал… Когда появились доказательства… Почему ты мне ничего не рассказала?!
— Писала, — просто ответила она. — Два раза. Ты не ответила. Потом отец сказал: «Не тащи её обратно силой. Захочет — сама приедет».
Она немного помолчала.
— Вот ты и приехала.
Я рассмеялась сквозь слёзы.
Смех получился почти болезненным.
— Я приехала тебя выгнать из дома.
— Знаю.
Татьяна убрала прядь волос с моего лица.
— Но всё-таки приехала.
Я поднялась.
На пальто осталась пыль.
Что было у меня на лице — слёзы, тушь, грязь — я даже не представляла.
Из папки достала выписку из реестра.
Тот самый документ, который всего час назад казался мне главным доказательством моей победы.
Я разорвала его пополам.
Потом ещё раз.
И ещё.
— Это ничего не меняет, — тихо заметила Татьяна. — По документам дом всё равно принадлежит тебе. Ты же его купила.
— Нам.
— Маринка…
— Завтра я никуда не уезжаю.
Она посмотрела на меня.
— Останусь здесь до весны. Крышу надо перекрывать, пока совсем не потекла. Окна заменить — здесь сквозняк по всему дому. А этот комод я сама отреставрирую. Руками. Я умею.
Татьяна смотрела так, словно не понимала, что происходит.
— Потом поедем втроём.
— Куда?
— В Милан. Хотя бы на месяц. Я покажу тебе свою работу. Покажу город. А тебя отведём к хорошему врачу. С коленями такими уже нельзя тянуть.
Татьяна открыла рот.
Я прекрасно знала, что она сейчас скажет.
«Нам некуда ехать».
«Мы не можем».
«Это дорого».
«Не выдумывай».
Но она почему-то не произнесла ни одного слова.
Артём стоял в сенях, прислонившись к косяку, и прижимал к груди свою тетрадь.
Я подошла к нему и осторожно коснулась плеча.
— Прости меня за то, что я кричала на твою маму.
Он ничего не ответил.
Тетрадь под моей рукой немного раскрылась.
И я увидела рисунки.
Между примерами.
На полях.
На оборотах листов.
Дома.
Десятки домов.
С балконами.
Винтовыми лестницами.
Стеклянными крышами.
Большими окнами.
Террасами.
— Ты это рисовал?
— Ну да. Просто так.
Я покачала головой.
— Нет. Не просто так.
Ещё раз посмотрела на его чертежи.
— Похоже, у нас это семейное.
Вечером мы сидели на кухне и пили чай.
На той самой кухне, где пятнадцать лет назад прозвучали девять слов, которые я так и не сумела простить.
Татьяна нарезала хлеб.
Артём что-то чертил на полях школьного учебника.
Отцовские часы мерно тикали на стене.
И впервые за пятнадцать лет этот звук больше не казался мне отсчётом потерянного времени.