— С Милой. Часами. Рассказывала ей про Петра. Как он ругался с телевизором во время новостей. Как прятал конфеты-«подушечки» в карман халата и думал, что она не замечает. Как пил кофе в три глотка и каждый раз обжигался. Однажды я стояла под дверью и слышала, как она говорит: «Милочка, ты ведь помнишь, как он смеялся? Ты же слышала? А то я уже начинаю забывать, какой у него был голос». И собака ей что-то тихо отвечала. Лаяла? Нет. Просто дышала рядом.
Галина Васильевна подняла сумку.
— Она как-то сказала мне: «Галя, Мила — единственная, кто помнит Петра живым. Не больным. Не в больнице. А таким, каким он был раньше — со смехом, с шутками, с этими дурацкими тапками». — Соседка сделала шаг вверх по лестнице, потом обернулась: — Решать, конечно, тебе. Но помни: некоторые вещи стоят гораздо дороже, чем кажется.
Я вернулась в квартиру и впервые посмотрела на Милу иначе.
Не как на проблему, которую нужно решить. Не как на старую больную собаку, которую «надо куда-то пристроить». А как на кого-то, кто всё это время нёс в себе что-то наше — то, чего больше нигде не осталось.
Я села рядом с ней на пол.
Мила медленно подняла голову, потянулась всем телом и тяжело, неторопливо сползла с подушки. Подошла ко мне и положила мордочку мне на колени.
Именно так она делала с папой.
Я видела это на фотографии.
А теперь почувствовала.
И расплакалась — впервые с тех пор, как умерла мама.
До этого я только что-то делала. Звонила. Организовывала. Подписывала бумаги. Договаривалась со службой. Выбирала цветы. Я никак не могла заплакать — словно между мной и горем стояла какая-то стеклянная стена.
А тут — прорвало.
Я плакала, держа на руках эту старую таксу с седой мордочкой, и думала о маме, которая годами разговаривала с ней в пустой квартире. О папе, чей голос я уже начинала забывать. И о том, сколько времени я потратила впустую на своё вечное «потом заеду».
В тот вечер я больше не складывала вещи.
Я села в мамино кресло — протёртое на подлокотниках, но такое удобное, что из него не хотелось вставать, — и держала Милу на руках. И говорила с ней так, будто она действительно могла ответить.
— Помнишь, как он называл тебя «товарищ командир»? Говорил, что ты главная в доме, а он так — зашёл ненадолго?
Мила не шевельнулась.
— А помнишь его красные тапки? Он купил их на рынке в девяносто девятом, и они каким-то чудом дожили до самого конца.
Тишина.
— А как он тайком давал тебе колбасу от мамы? Думал, что она не видит.
На слове «колбаса» Мила едва подняла ухо.
— А мама за это ругалась и говорила, что собакам колбасу нельзя, а он отвечал, что она натуральная и вообще это не колбаса, а «деликатес»?
Мила тихонько пискнула.
И я засмеялась сквозь слёзы.
Потому что вдруг поняла: мама держалась не за собаку. Она держалась за язык, на котором можно было говорить о папе. За общую память, которую ещё кто-то хранил внутри. За присутствие того, кто был там — в том живом, ещё не разрушенном времени.
Утром я собрала Милены вещи.
Старую миску с надписью «Я звезда» — выцветшую, но целую. Затёртое полосатое одеяльце. Поводок. Игрушку в виде утки без одного крыла — Мила грызла её столько лет, что та приобрела совершенно загадочную форму. Пачку её корма — специального, для пожилых собак с больными суставами. Паспорт животного и ветеринарную карту.
— Поехали домой, — сказала я. — Теперь ты со мной.
Мила посмотрела на меня, потом на дверь, потом снова на меня.
— Всё будет хорошо, — пообещала я. — Я больше не буду так надолго пропадать.
Маркиян — мой кот, серый британец с взглядом человека, которому всё надоело ещё в прошлой жизни, — встретил Милу как врага государства.
Шипел. Надувался. Ходил вокруг с видом прокурора.
Первую ночь он провёл на холодильнике и смотрел на новую жильчицу сверху с нескрываемым презрением.
На второй день вышел и обнюхал её лежанку.
На третий — ел рядом с ней, демонстративно отвернувшись.
На четвёртый лёг неподалёку — не вплотную, конечно, сохраняя достойную дистанцию, но всё-таки лёг.
А утром я нашла их спящими так близко, что Мила дышала ему прямо в ухо. Маркиян сделал вид, что именно так всё и было задумано.
К ветеринару я повезла её через неделю.
Роман Сергеевич — седой мужчина с очень спокойными руками — осмотрел Милу, взял анализы и долго молчал, глядя на результаты.
— Давно она у вас? — спросил он наконец.
— Недавно. Раньше жила у мамы.
— А мама?
— Мама умерла месяц назад.
Он кивнул.
— Сердце слабое. Почки тоже не в лучшем состоянии. Артрит задних лап, поэтому она так и ходит. — Он замолчал. — Обманывать вас не буду: времени у неё мало. Может, месяц. Может, чуть больше. Точно сказать сложно.
Я сидела и думала, что ещё месяц назад я бы, наверное, облегчённо выдохнула.
А теперь у меня сжалось в груди.
— Что я могу сделать?
— Обезболивающее для суставов. Капли для сердца. Диетический корм — он дороже, но почки скажут спасибо. — Он посмотрел на меня. — И самое главное: не оставляйте её одну надолго. Собаки в таком состоянии очень остро чувствуют одиночество. Особенно те, кто пережил потерю хозяина.