— Она пережила двоих, — сказала я.
Он тихо кивнул.
— Тогда она настоящий герой.
Сейчас прошло уже два месяца.
Мила живёт медленно.
Ест маленькими порциями, иногда оставляет еду в миске. Долго ищет меня глазами, когда я ухожу в другую комнату. Иногда теряется в коридоре и стоит посреди него с таким видом, будто забыла, куда шла, — и я нахожу её, беру на руки и тихо отношу к лежанке.
Мы гуляем два раза в день — недалеко, вокруг двора, очень медленно. Она останавливается и нюхает каждую травинку с такой серьёзностью, словно читает свежую газету.
Я жду.
Каждый вечер я достаю мамину коробку с фотографиями.
— Смотри, — говорю. — Вот папа на Говерле. А это они с мамой в Одессе. А вот ты — маленькая, ещё почти без ушей. То есть уши-то есть, но они тогда ещё не решили, в какую сторону свисать.
Мила смотрит на фотографии. Видит ли она их — я не знаю. Но она шевелит ухом и кладёт лапу мне на руку.
«Я помню», — читаю я в этом движении.
И пока она помнит — помню и я.
Я поздно поняла маму. Позже, чем следовало. Но, может быть, раньше я просто не была готова это понять.
Она держала Милу не из упрямства. И не потому, что не умела отпускать.
Она держала её потому, что эта старая такса была единственным живым существом на земле, которое знало папу таким, каким он был: весёлым, живым, с конфетами в кармане халата и нелепыми тапками на ногах.
Потому что, когда уходят люди, которых мы любили, вместе с ними уходит и какая-то версия нас самих.
И иногда всё, что остаётся от той версии, — это старая собака на потёртой подушке, которая помнит запах чужих рук и звук чужого смеха.
И отпустить её — значит отпустить последнее.
Мама не могла.
Я — тоже.
И теперь, когда Маркиян устраивается рядом с Милой у батареи и они вдвоём спят в жёлтом осеннем свете, я смотрю на них и думаю:
Вот и всё моё сейчас.
Этот кот.
Эта собака.
Эта коробка с фотографиями.
И память, которую мы трое несём.
Этого достаточно.
На сегодня — более чем достаточно.
Мила ушла тихо, ночью, в первую зиму после мамы — просто не проснулась.
Утром я нашла её на её одеяльце. Маркиян сидел рядом и не отходил.
Я не жалею, что забрала её.
Я жалею только о том, что не сделала этого раньше — не для неё, а для себя.
Потому что те два месяца стали самыми важными разговорами в моей жизни.
Хотя одна сторона всё время молчала.