Когда мамы не стало, первая мысль, которая пришла мне в голову после всех хлопот и формальностей, была ужасной. Мне до сих пор стыдно произносить это вслух. Я стояла посреди её квартиры, смотрела на старенькую таксу Милу, которая лежала на маминой подушке и почти не шевелилась, — и думала:
— Может, лучше её усыпить? Так ведь гуманнее, чем мучить старую собаку.
Миле шёл пятнадцатый год. Она почти ничего не видела, плохо слышала, передвигалась медленно и неловко, будто каждый шаг давался ей с огромным трудом. Иногда она не успевала дойти до пелёнки. Её шерсть, когда-то рыжая и блестящая, поседела и стала мягкой, как старая вата.
В квартире всё ещё держался мамин запах — крем для рук «Нивея», валерьянка, сухой мятный чай, который она каждый вечер заваривала в своей любимой керамической кружке с трещинкой на ручке. И среди всего этого лежала Мила — маленькая, уставшая, похожая на последний осколок целого мира, который только что рухнул.
Я приехала разбирать вещи.
Документы — в отдельную папку. Потом нужно будет вступать в наследство, переоформлять квартиру. Нотариус, бумаги, очереди — всё это потом, потом, потом.
Одежду — в большие пакеты, в какой-нибудь фонд. Лекарства — почти полные упаковки — в мусор. Фотографии — отдельно, аккуратно, в картонную коробку.
Странно, что человека уже нет, а его жизнь ещё неделями лежит в ящиках, на полках, в шкафах. Будто ждёт, что он вернётся и сам всё разберёт.
Мила лежала на подушке и не вставала. Только едва шевельнула кончиком хвоста, когда я вошла. Ни лая. Ни радости. Она просто смотрела на меня своими мутными глазами и, казалось, тоже чего-то ждала.
— Ну и что мне с тобой делать, старушка? — прошептала я.
Я не считала себя жестокой. Я правда думала, что так будет правильно — по-человечески.
У меня однокомнатная квартира на пятом этаже без лифта, работа с восьми утра до восьми вечера, дома кот Маркиян с характером маленького диктатора. Да и вообще — зачем старой собаке мучиться?
Мама всегда отмахивалась, когда я заводила этот разговор.
— Оксаночка, не говори такого, — произносила она с таким лицом, будто я предложила что-то неприличное. — Мила — не просто собака.
Я кивала и думала: ну конечно, мама опять преувеличивает. Она и воробьёв под окном знала по именам.
А потом я открыла нижний ящик прикроватной тумбочки — и вдруг замерла.
Там лежал конверт с надписью «Наши». Обычный старый конверт из другой эпохи, пожелтевший по краям. Внутри были фотографии.
На первой — папа. Живой. Румяный, в том нелепом зелёном свитере с оленями, который он носил каждую зиму. Он держит на руках крошечного длинноухого щенка — такого смешного, что на него невозможно было смотреть без улыбки.
На обороте маминым почерком, синей пастой, было написано:
«Мила. Подарок от Петра на Рождество 2010. Ей 2 месяца. Наконец-то дома».
Я села прямо на пол — там, где стояла.
На следующем снимке папа учит Милу давать лапу. Она явно не понимает, что от неё хотят, и смотрит в камеру с выражением глубокой философской задумчивости.
На другом фото они вдвоём на диване смотрят телевизор: папа в домашних тапках, Мила прижалась к нему боком. Потом — прогулка у Днепра, осень, жёлтые листья, папа смеётся, а Мила несётся по луже.
А дальше — он уже больной, сидит в кресле у окна, сильно похудевший, но улыбается. Мила лежит у него на ногах и смотрит на него так внимательно, словно охраняет.
Я сидела на холодном линолеуме и не могла подняться.
Папы не стало семь лет назад. Тогда мы все были оглушены этим, не понимали, как жить дальше. Мама держалась каким-то чудом — по крайней мере, мне так казалось со стороны.
А я в то время как раз разводилась, делила имущество, переезжала, искала новую работу. У меня было столько своих проблем, что к маме я приезжала сначала раз в две недели, потом раз в месяц. Звонила, спрашивала: «Как ты?» — слышала в ответ: «Нормально» — и успокаивалась.
Она же мама. У неё всегда «нормально».
На следующее утро я встретила на лестнице соседку — Галину Васильевну. Женщина лет семидесяти, всегда с хозяйственной сумкой, всегда куда-то спешащая. В руках у неё были хлеб и молоко.
— Милу заберёшь? — спросила она сразу, без вступлений.
— Я ещё не знаю, — ответила я. — Она ведь совсем старая. Ей будет тяжело…
Галина Васильевна поставила сумку на ступеньку и долго посмотрела на меня — так, будто я сказала что-то, чего говорить не стоило.
— Тогда слушай. После того как твой отец умер, твоя мама месяцев шесть почти не выходила из квартиры. Я стучала — она не открывала. Говорила через дверь: «Галя, спасибо, оставьте под дверью». Я думала, врача надо вызывать. А она отказывалась от всего.
— Я не знала, — тихо сказала я.
— Конечно, не знала. А потом я начала слышать через стену, как она вечерами разговаривает.
— С кем?