Пётр никогда не имел привычки подслушивать чужие разговоры, стоя под дверью. В тот вечер он всего лишь вернулся со двора за рукавицами. На улице уже начинало подмораживать, а опавшие листья под старым орехом так и оставались несобранными. Он остановился посреди коридора, не успев даже до конца просунуть руку в рукав ватника.
Из кухни доносился голос Марии. Она разговаривала по телефону, как обычно включив громкую связь. Так, по её словам, было гораздо удобнее — руки оставались свободными. На плите что-то тихонько кипело, а по дому разносился аппетитный запах зажарки.
— Мам, ну разреши мне подарить тебе на юбилей путёвку, — уговаривала Иринка. — Поедешь на недельку в горы. Свежий воздух, бассейн, красота! И никто не будет ворчать, что ты борщ пересолила.
— Ой, доченька, какая мне путёвка… — Ложка звякнула о край кастрюли. — Одна я никуда не поеду, а твоего отца из дома никакими силами не вытащишь. Он уже двадцать лет собирается к собственной сестре в соседний район съездить. Ему лишь бы телевизор работал да ужин ровно в семь на столе стоял.
Пётр невольно усмехнулся. Ну а что? Ведь правду говорит. Он уже протянул руку к вешалке, где лежали рукавицы, когда Иринка неожиданно задала вопрос совсем другим голосом — тихим и каким-то осторожным:
— Мам… А ты папу ещё любишь?
На кухне вдруг сделалось настолько тихо, что Пётр отчётливо услышал щелчок реле холодильника.
— Не знаю, доченька, — после долгой паузы ответила Мария. — Когда-то любила так сильно, что казалось, без него и дышать не смогу. А теперь… Живём словно соседи. Он своей жизнью, я своей. Садимся вечером ужинать, а поговорить даже не о чем. Он смотрит в свою тарелку, я — в свою. Так и сидим молча.
— Мамочка…
— Да ничего страшного, Иринка. Привыкла уже. Лучше расскажи, как у тебя дела на работе.
Пётр бесшумно, словно посторонний человек в собственном доме, вышел обратно на крыльцо.
Рукавицы он так и не забрал.
Он опустился на скамейку под окном. На ту самую, которую много лет назад собственноручно сколотил из крепких дубовых досок. Мария тогда долго ворчала, что скамья получилась слишком большой, чуть ли не на половину двора. А потом каждое лето высаживала возле неё бархатцы.
Тридцать пять лет совместной жизни. И за всё это время Петру ни разу всерьёз не приходило в голову, что между ними что-то не так.
Рубашки в шкафу всегда висели чистые и выглаженные, аккуратно сложенные воротничок к воротничку. По воскресеньям на столе неизменно появлялся борщ. Стоило по радио предупредить о приближающихся заморозках, как возле входной двери словно по волшебству возникал тёплый шарф. Мария помнила, когда у кума день рождения, какого числа нужно заплатить за электричество и в каком кармане муж оставил очки.
А что помнил о ней он сам?
Пётр попытался вспомнить, когда в последний раз дарил жене цветы. Не на Восьмое марта, когда все мужчины несут букеты, а просто так, без всякого повода.
Он долго перебирал воспоминания. Наконец перед глазами возникли белые пушистые хризантемы, купленные на рынке. Иринка тогда ещё училась в младших классах. Получается, лет двадцать прошло. А может, и больше.
«Словно соседи», — мысленно повторил Пётр.
И от этих двух слов ему стало холоднее, чем от пронизывающего октябрьского ветра, гонявшего по двору сухие листья.
В тот вечер он впервые сам выключил телевизор сразу после выпуска новостей. Мария удивлённо посмотрела на мужа, однако ничего не спросила. Пётр хотел завести разговор, спросить хоть о чём-нибудь, но все слова будто разом исчезли из головы. Он сидел за столом и рассеянно крошил пальцами хлебную корочку.
— Вкусные драники получились, — наконец с трудом произнёс он.
— Я ведь каждую субботу их готовлю, Петя, — тихо ответила Мария.
И посмотрела на него внимательно, словно перед ней сидел совершенно незнакомый человек.
В четверг Мария отправилась в магазин за мукой и дрожжами. Собиралась испечь пирожки с капустой, ведь в воскресенье обещала приехать Иринка. Уже стоя на пороге, она привычно бросила:
— Через полчасика вернусь.
Пётр кивнул, даже не подняв головы от газеты.
Прошёл час. Потом ещё полчаса.
Он набрал номер жены. Один раз, второй. В трубке тянулись длинные гудки, но никто не отвечал.
Пётр накинул ватник и вышел за калитку. Посмотрел сначала в одну сторону улицы, потом в другую. С неба сыпалась мелкая морось, к мокрому асфальту прилипали пожелтевшие листья. Он дошёл до автобусной остановки, немного постоял там и повернул обратно. Снова позвонил Марии.
Опять только гудки.
Странная вещь: за тридцать пять лет совместной жизни Пётр почти никогда не ждал жену. Это она всегда ждала его. После работы, после рыбалки, из гаража, где он мог часами засиживаться с кумовьями.
А теперь он стоял возле калитки, мёрз под мелким дождём и совершенно не представлял, что делать.
Телефон зазвонил как раз в тот момент, когда Пётр во второй раз направился к магазину.