— А на меня не залаял.
— Вижу.
Они помолчали.
— Воды можно? — попросил Иван.
Дед вошёл в дом и вынес кружку колодезной воды. Мальчик взял её обеими руками, как берут дети, и долго пил, не отрываясь.
Елена в пять лет пила точно так же.
— Так зачем ты приехал? — спросил Александр Семёнович уже другим голосом.
— Посмотреть.
— На что здесь смотреть?
— Мама говорила, что вы сами сделали лодку. И дом. И что у вас рубанков больше, чем у нас ложек. — Иван вытер губы. — Я думал, она преувеличивает.
Дед кивнул в сторону мастерской.
— Иди посмотри.
Это короткое «иди посмотри» и стало первым разрешением остаться.
В мастерской пахло сосновой смолой и свежей стружкой. Вдоль стен стояли полки с инструментами, а на верстаке лежал недоделанный наличник с резной виноградной лозой по краю.
Иван остановился возле него.
— Можно потрогать?
— Трогай. Не из сахара.
Мальчик провёл по резьбе подушечками пальцев. Затем прошёл вдоль полок, разглядывая стамески, и, не оборачиваясь, сказал:
— Я в прошлом году табуретку сделал. Учитель труда меня похвалил. Только она немного кривовата.
— Стоит?
— Стоит.
— Кривизна — ещё полбеды. Хуже, когда ровная, а качается.
Иван тихо рассмеялся — коротким выдохом, почти беззвучно. Так же смеялась его мать.
— Слушайте… Можно я вам помогу? Мне всё равно негде ночевать, маршрутка будет только завтра.
Александр Семёнович снял с полки рубанок. Не тот, которым работал каждый день, а потемневший от времени, с колодкой, отполированной чужими ладонями. На боку были выжжены две буквы.
— Держи. Видишь доску? Вон там сучок. Проведи один раз. Только не торопись.
— «И. Т.» — это чьи инициалы?
— Моего отца. Ивана Тимофеевича.
Мальчик поднял глаза.
— Значит, меня назвали в его честь?
— Выходит, что так, — сказал дед, и голос у него почему-то сел. — Строгай, не стой.
Первый проход получился рваным. Второй — лучше.
— Не дави на рубанок. Пусть сам идёт, а ты только направляй.
На третий раз из-под лезвия поползла длинная тонкая стружка, свернулась спиралью и легла на верстак.
— Получается у тебя.
Иван улыбнулся во весь рот — открыто, по-детски.
До вечера они обработали две доски и разметили третью. Дед показывал, внук повторял. Разговаривали мало, и никому это не мешало.
Ужинали на веранде, когда от воды уже потянуло прохладой. Гречка, хлеб, помидоры с огорода и чай с чабрецом. Иван ел сосредоточенно, почти молча — после честной работы в пятнадцать лет едят именно так.
А Александр Семёнович смотрел на него и никак не мог привыкнуть к мысли: вот он, мой внук. За моим столом. Сегодня работал моим рубанком.
Стемнело. Над Бугом поднялся туман.
Иван расстегнул рюкзак и достал фотографию.
— Вот. Мама и Софийка.
На снимке стояла Елена. Похудевшая, спокойная, с серебряными прядями у висков. Рядом — девочка лет десяти с двумя косичками и дырками вместо передних зубов.
Дед долго держал фотографию в руках.
— Красивая, — наконец сказал он.
— Она вас вспоминает, — тихо ответил мальчик. — Никогда не ругается. Просто вздохнёт и замолчит. А в свой день рождения ставит на стол вашу фотографию, где вы с ней возле лодки. Она там ещё маленькая, в панамке.
Александр Семёнович ничего не ответил.
— Я хочу спросить, — сказал Иван.
— Спрашивай.
— Почему вы ни разу ей не ответили? Шестнадцать лет. Когда я родился, она написала. Когда Софийка родилась — тоже написала. А вы молчали. Почему?
Стало так тихо, что внизу было слышно, как вода плещется о берег.
— Потому что дурак, — сказал дед. — Гордый дурак. А это ещё хуже.
Мальчик смотрел на него глазами матери. Злости в них не было. Только боль — и не за себя.
— А письма вы читали?
— Нет.
Иван помолчал. Потом снова полез в рюкзак и достал конверт — помятый, с загнутым уголком, без марки и почтового штемпеля.
— Тогда хотя бы это прочитайте.
— Что это?
— Она написала его в прошлом году, но не отправила. Я нашёл в ящике, когда искал документы. — Мальчик положил конверт на стол и придвинул его к деду. — Я взял без разрешения. Мама не знает.
Александр Семёнович долго смотрел на конверт.
Потом взял нож и поддел край.
«Папа. Это письмо я тебе не отправлю, потому что в нём нет ничего хорошего, а я обещала себе писать тебе только о хорошем.
Мне тридцать семь лет. Я двадцать лет работаю учителем и знаю наизусть, как разговаривать с чужими детьми. А с тобой разговаривать не умею.
В прошлом месяце Иван спросил, почему у нас на стене нет ни одной твоей фотографии, где ты уже постарше. Я сказала, что дедушка не любит фотографироваться. Это неправда, и он, наверное, всё понял.
Папа, я не злюсь. Я просто боюсь одной вещи. Боюсь, что мне позвонят из села и скажут то, после чего уже ничего нельзя будет исправить. А я приеду на один день позже, чем нужно.
Я не хочу приехать на день позже.
Твоя Елена».
Александр Семёнович положил лист на стол. Его ладонь легла поверх бумаги и замерла.