— Иди спать, — хрипло сказал он. — Во второй комнате постелено.
— А вы?
— А я в мастерскую.
Он читал всю ночь.
Двадцать восемь конвертов, разложенных по датам. Первый — о комнате на Замостье, где зимой замерзала вода в чайнике. Второй — о школе, в которой Елене наконец дали собственный класс. Потом письмо о том, что Тарас открыл свою бригаду и теперь сам ездит по объектам.
Затем: «Папа, у тебя будет внук».
А следом: «Мы назвали его Иваном — в честь твоего отца. Ты ведь сам говорил, что это имя должно жить в нашем роду».
В письмах было всё: первый шаг, детский сад, первое сентября. Из одного конверта выпал сложенный вчетверо листок — на нём были нарисованы кривой дом, река и человечек с топором. Внизу печатными буквами было написано: «ДЕДУШКА».
В другом письме Елена рассказывала о Софийке: «У тебя теперь есть внучка. Она похожа на маму, особенно глазами».
А в девятнадцатом конверте лежала засушенная веточка вишни и три строки: «Это с нашего дерева, того, что возле колодца. Я проезжала мимо в мае. Не зашла. Прости».
Двадцать восемь писем. Шестнадцать лет, разложенные по датам на верстаке.
Под утро Александр Семёнович погасил лампу, вышел во двор и долго стоял, глядя, как над камышами поднимается туман.
Потом вошёл в дом и открыл дверь комнаты, которую не открывал много лет.
Там стояли две кровати и детская кроватка, сделанная его руками. Когда-то он обставил эту комнату до последней полки — ещё в те времена, когда надеялся, что они приедут на Рождество. С тех пор сюда не заходил.
В шесть утра Александр Семёнович достал из сундука чистое постельное бельё и застелил все три кровати.
Когда Иван вышел на крыльцо, дед уже стоял с телефоном в руке.
— Номер продиктовать?
— Не надо.
Номер был записан карандашом на дверном косяке мастерской. Тётя Нина продиктовала его лет двенадцать назад, и за это время цифры стёрлись настолько, что ему пришлось дважды обвести их заново.
Он ни разу не набрал этот номер.
Гудки тянулись мучительно долго. Потом в трубке щёлкнуло, и сонный, испуганный голос произнёс:
— Алло?
В половине седьмого утра таких звонков никто не ждёт.
— Елена. Это отец.
В трубке повисла тишина. Александр Семёнович даже услышал, как у неё там тикают часы.
— Елена. Ты слышишь?
И тогда совсем тихо:
— Слышу… Папа?
— Приезжай, — сказал он. — С Тарасом и детьми. Иван уже здесь, ночевал. Учится работать рубанком. Способный мальчишка, весь в тебя.
В трубке послышался всхлип.
— Папа…
— Не плачь. Постели уже застелены. — Он помолчал и добавил то, чего не произносил вслух шестнадцать лет: — Я успел на день раньше, дочка. Слышишь? На день раньше.
В воскресенье около полудня возле дома остановилась машина.
Первой вышла Елена. На мгновение она замерла у той самой калитки, а потом побежала через двор — так же, как бегала в детстве, когда отец возвращался с зимних заработков.
— Папа…
— Леночка.
Он обнял дочь и долго не отпускал. Тарас вышел из машины, встал рядом и не вмешивался. Затем Александр Семёнович выпрямился и протянул ему руку.
— Здравствуй, зять. Прости дурака.
— Не за что, Александр Семёнович.
А из машины уже мчалась через двор Софийка — так, словно они виделись ещё вчера:
— Дедушка!
Он подхватил её на руки, прижал к себе и не смог сдержать слёз.
Иван стоял на веранде и смотрел на них. Он смеялся почти беззвучно, только плечи подрагивали. Так смеются, когда внутри наконец отпускает то, что слишком долго не давало дышать.
Вечером на веранде сидели все пятеро. Пили чай и ели пирожки, которые Елена всю дорогу везла на коленях. Софийка ходила за дедом хвостиком:
— Дедушка, а лодка плавает? А рыба есть? А ты меня научишь?
— Плавает. Есть. Научу.
Поздно вечером, когда в доме уже погасили свет, Александр Семёнович попросил у дочери ручку.
— Зачем тебе? — не поняла Елена.
— Надо.
Он сел на веранде под лампой, положил перед собой лист бумаги и долго смотрел на него — так смотрят на доску, прежде чем провести по ней рубанком.
Потом вывел сверху:
«Доченька».
Двадцать девятое письмо в этой семье наконец писал он.