— В другой раз, — повторил отец, глядя в потолок.
Собирались они быстро.
Почти весело.
Словно с них внезапно сняли неприятную обязанность.
Максим — уже высокий, с начинающим ломаться голосом — задержался возле двери.
— Может, деду что-нибудь купить надо? — спросил он у Игоря.
— Сказали же, ему покой нужен, — отмахнулся тот.
Максим всё равно вошёл в комнату.
— Дед Тарас, вам чего-нибудь привезти? Хлеба? Мы всё равно через город едем.
— Не надо, Максимка. Ничего не надо.
Он смотрел в потолок.
Потому что если бы повернул голову и посмотрел на мальчика, то, наверное, не сдержался бы.
Чужой ребёнок стоит возле кровати и спрашивает, есть ли у него хлеб.
А родной сын во дворе ждёт, когда наконец можно будет уехать.
Максим заметил на подоконнике пакетик с семенами календулы, написал с обратной стороны свой номер телефона и положил бумажку под солонку.
— Вот здесь будет. Звоните когда угодно. Я всегда отвечаю.
Через месяц парень уехал учиться в столицу.
Игорь приезжал ещё дважды.
Привёз лекарства.
Посидел около часа.
Несколько раз посмотрел на часы.
А потом перестал появляться.
Зима в тот год была серая, почти бесснежная, зато на ступенях постоянно лежала ледяная корка.
Тарас Семёнович ходил по дому, придерживаясь за дверные косяки, и часами смотрел через окно на сад.
Сад начал умирать первым.
Трава поднялась почти по пояс.
Груши падали прямо в бурьян и там гнили, привлекая ос.
На черешне, которую Нина посадила в год рождения Игоря, полностью засохла большая ветка.
Тарас Семёнович всё собирался её отпилить.
Только сил залезть на лестницу уже не было.
А в погребе стояли банки.
Ровными рядами.
На каждой крышке его почерком карандашом было написано:
«Вишня — Игорю».
«Слива — детям».
«Огурцы — Алле, без чеснока, она не любит».
Каждую осень, пока хватало сил, он по привычке делал эти заготовки.
Руки сами работали.
Только никто за банками так и не приехал.
— Игорь, — однажды сказала Алла, — ты бы всё-таки съездил к отцу.
— Зачем?
— Ну… мало ли. Может, его уже и нет. Дом стоит зря. Недвижимость в том направлении сейчас неплохо продаётся, я смотрела.
— Я соседа попросил. Если что случится, позвонит.
Сосед не звонил.
Тарас Семёнович был жив.
Жил тихо, почти незаметно.
Как дом, в котором годами не меняют перегоревшую лампочку.
Утром ставил чайник.
Днём сидел на крыльце.
Вечером накрывал рисунок Дарины салфеткой, чтобы солнце не выжигало краски.
Бумага всё равно постепенно пожелтела.
— Ну что, — говорил он иногда в потолок, — видно, и моя очередь скоро.
Разбудил его грохот во дворе.
Кто-то пытался открыть калитку, которая уже почти год нормально не открывалась — её приходилось приподнимать и тянуть на себя.
Потом послышались шаги.
И вдруг незнакомый низкий мужской голос:
— Дед Тарас! Вы живы?
Он резко сел на кровати.
Сердце стукнуло так сильно, что отдало в уши.
— Кто спрашивает?
В дверях стоял высокий парень в кроссовках, крутя на пальце ключи от машины.
Волосы торчали вихрами.
Тарас Семёнович долго смотрел на него.
Потом произнёс единственное, что сумел:
— Вырос.
— Вырос, — улыбнулся Максим. — Я вам звонил. Телефон не отвечает.
— Да где-то в ящике валяется. Кому мне звонить.
Максим вышел во двор.
Осмотрел траву по пояс.
Покосившуюся калитку.
Крышу, на которой съехали несколько листов шифера.
— Понятно, — сказал он. — Где топор?
С тех пор он приезжал каждую субботу.
Не спрашивал разрешения.
Не спрашивал, нужно ли что-нибудь сделать.
В первый день скосил траву и спилил сухую ветку на черешне — ту самую, до которой дед всё никак не мог добраться.
Во второй раз поставил калитку на новые петли.
На третьей неделе привёз шифер и полез чинить крышу.
Тарас Семёнович стоял внизу и кричал:
— Не лезь на самый край! Там доска гнилая!
А Максим сверху отвечал:
— Я знаю! Уже проверил!
Баню он тоже научился топить.
По-дедовски.
Так, чтобы на верхней полке невозможно было сидеть дольше минуты.
— Ты меня сваришь живьём, — кряхтел Тарас Семёнович.
— Вы сами говорили: если не печёт, значит, не баня.
— Говорил. Но тогда мне не семьдесят пять было.
Дед постепенно оживал.
Сначала выходил только на крыльцо.
Потом стал доходить до колодца.
Потом однажды сам понёс ведро в сад и сам же себя мысленно отругал за то, что совсем недавно боялся нескольких ступенек.
Из погреба они вместе вынесли банки.
Максим читал надписи на крышках.
И молчал.
И Тарас Семёнович был очень благодарен ему за это молчание.
Черешня тем летом дала всего горсть ягод.
Мелких.
Кисловатых.
Но дала.
Игорь приехал в августе.
Шёл от машины медленно, внимательно осматривая двор.
Так смотрят люди, которые уже мысленно считают сотки и прикидывают цену.
Из-за дома навстречу ему вышел отец.
Худой.
Но на своих ногах.
В чистой рубашке.
С ведром в руке.