Печь, деревянная лавка вдоль стены, вышитые подушки. На подоконнике рядами лежали половинки яблок, разложенные на газетах для сушки.
Настенные часы отставали примерно на десять минут. Судя по всему, хозяин это знал, но совершенно не переживал.
А на столе, накрытом простой клеёнкой, стояли две чашки, совсем не подходившие к этой скромной хате: тонкие, белые, с позолоченным ободком и маленькими розочками.
— Вы кого-то ждёте? — Марина кивнула в их сторону.
— Никого. — Панас Осипович налил чай, и по кухне разошёлся аромат чабреца и липы. — Я каждый день из них пью.
Марина хотела переспросить, но мужчина уже подвинул к ней тарелку с пирогом, и вопрос как-то потерялся.
Сначала они говорили о самых простых вещах.
О том, что в этом году хорошо уродились груши, а яблок оказалось столько, что можно раздавать соседям.
О маршрутке из районного центра, которая теперь ходит два раза в день, а зимой иногда вообще не добирается до деревни.
О Бровко, который когда-то сам прибился к дому ещё щенком, остался жить и с тех пор ни разу не вышел за калитку без разрешения хозяина.
А потом Марина начала рассказывать о себе. Она и сама не поняла, с чего именно всё началось.
Кажется, сначала сказала, что в этом году у неё пропал отпуск, потому что ехать было не с кем.
Потом заговорила о маме.
Потом — о подругах, у которых разговоры теперь крутились исключительно вокруг детских садов, кружков и школьных праздников. На таких встречах Марина чувствовала себя гостем из другой жизни.
— Знаете, что самое тяжёлое? — спросила она, крутя чашку в руках. — Не ужинать одной. К этому я привыкла. Самое трудное — когда мама звонит и первым делом спрашивает не «как ты?», а «ну что, никого не встретила?». Будто всё остальное в моей жизни вообще не считается.
Панас Осипович молчал и только время от времени кивал.
— Я всё жду, — тихо продолжила Марина. — Думаю, вот появится человек, ради которого захочется по-настоящему жить. И тогда всё начнётся. Я сделаю ремонт, поеду к морю, наконец надену то синее платье. А пока будто сижу на вокзале. Билет у меня есть, а поезда всё нет.
Старик долго не отвечал. Он смотрел в окно, за которым над озером постепенно рассеивался туман и становились видны ели на противоположном берегу.
Бровко вздохнул под столом и перевернулся на другой бок.
— А ты представь, дочка, что никто не придёт, — наконец сказал Панас Осипович. — Совсем никто. Что тогда? Твоя жизнь перестанет иметь значение? Ты так и будешь сидеть на вокзале и ждать?
Марина открыла рот, но ничего не ответила.
— Мы со Стефой прожили сорок один год, — продолжил он и осторожно поставил чашку на блюдце, словно она могла рассыпаться от слишком резкого звука. — Когда её не стало, я думал, что и меня больше нет. Только тело ещё ходит по дому.
Дети звали меня переехать к ним в город, но я не поехал. Сидел на этом крыльце целыми днями. Варил себе что попало, лишь бы было что съесть. Всё думал: «А теперь для кого? Для кого яблоки, для кого огород?»
— И что изменилось?
— Шкаф, — неожиданно улыбнулся он. — Только не смейся. Её шкаф.
Весной, рассказывал Панас Осипович, дочь попросила его перебрать мамины вещи. Что-то оставить, что-то раздать.
Он долго откладывал это, но однажды утром всё-таки открыл Стефину одежную полку.
На верхней полке, завёрнутый в бумагу, лежал шерстяной платок. Совершенно новый, ни разу не надетый.
Стефа купила его на ярмарке около десяти лет назад и тогда сказала:
— Это будет на праздник. Чтобы было в чём выйти.
Под платком стояла коробка с тем самым сервизом в мелкие розочки. Его купили ещё к свадьбе дочери, но за двадцать с лишним лет так ни разу и не достали.
«Пусть будет, когда гости приедут. Когда появится особый повод».
А в углу, за коробкой, находилась банка вишнёвого варенья. На крышке рукой Стефы было написано:
«На Новый год, когда все соберутся».
— Но в тот Новый год все так и не приехали, — произнёс Панас Осипович. — У одних работа, у других маленькие дети, потом дорогу занесло снегом. Банка так и простояла.
Он ненадолго замолчал.
— Я тогда сел на пол, держал в руках этот платок и просидел так до самого вечера. Всё думал: она ведь всю жизнь ждала праздника. Чтобы все собрались, чтобы появился повод, чтобы день был особенным.
Он посмотрел в окно.
— А праздник ведь уже был. Каждое утро был. Мы сидели на крыльце, пили чай из простых кружек, она что-то рассказывала, я ворчал. Над озером светило солнце. Вот это и был настоящий праздник. Только мы этого не понимали. Думали, что настоящее счастье ещё впереди.
Марина смотрела на золотой ободок своей чашки.
— А утром, — Панас Осипович тихо постучал пальцем по столу, — я достал этот сервиз и налил себе чай. Один. В обычный вторник. И знаешь, ничего страшного не произошло. Небо не рухнуло. Просто чай оказался вкуснее.
С тех пор он перестал откладывать жизнь.
Яблоки сушил, потому что любил это делать, а не потому, что когда-нибудь должны были приехать внуки.