Чёрточек в тетради становилось всё больше.
О происходящем она никому не рассказывала.
Ни мужу.
Ни соседкам.
Ни заведующей из района, которая раз в месяц приезжала проводить переучёт.
Почему-то было стыдно.
Только Ольга Николаевна не могла понять, за кого именно.
За девочку, вынужденную прятать хлеб под одеждой?
Или за себя — взрослую женщину, которая могла лишь вовремя отвернуться и потом положить в кассу двадцать восемь гривен?
К концу ноября на странице стояло двадцать три чёрточки.
И однажды Ольга Николаевна поняла:
так продолжаться больше не может.
Не из-за денег.
Деньги здесь вообще были ни при чём.
Она больше не хотела видеть, как ребёнок каждый раз замирает возле двери от страха.
В воскресенье Ольга Николаевна съездила на рынок в районный центр.
Купила молоко.
Гречку.
Пшено.
Две банки тушёнки.
Небольшой кусок сыра.
Пачку овсяного печенья.
Пару килограммов яблок — поздних, домашних, пахнущих погребом и осенью.
Складывала продукты в большую сумку и сама удивлялась.
Кому она всё это покупает?
Ребёнку, имени которого даже не знает?
В понедельник вечером, когда магазин уже был закрыт, Ольга Николаевна вышла через заднюю дверь.
Во дворе стояли пустые деревянные ящики.
Старая бочка для дождевой воды.
И лавка, где летом курили водители хлебной машины.
Она поставила сумку на лавку.
Прижала сверху кирпичом, чтобы ветер не перевернул.
А рядом положила свежую ржаную буханку.
На следующий день около двенадцати скрипнула входная дверь.
Появилась знакомая розовая куртка.
Ольга Николаевна даже головы не подняла.
Только громко сказала Мурке:
— Ой, Мурка, оставила я там за магазином, возле лавочки, всякого добра. А забрать некому. Пропадёт ведь.
Девочка остановилась.
Через несколько секунд дверь тихо закрылась.
До хлебной полки она в тот день даже не дошла.
Утром сумки на лавке уже не было.
А на кирпиче лежал небольшой гладкий речной камешек.
Белый.
С тонкой серой полоской посередине.
Ольга Николаевна долго держала его в ладони.
Потом положила в карман рабочего халата.
И носила там до самой весны.
После этого сумка стала появляться на лавке почти каждый день.
Иногда через день.
В ней лежали молоко, хлеб, крупы.
Порой картофель.
Иногда сливочное масло.
Иногда небольшой кусок сала, завёрнутый в бумагу.
Ольга Николаевна всё покупала сама.
За собственные деньги.
А если брала товар со своих магазинных полок, обязательно пробивала его через кассу как обычный покупатель.
Мужу она однажды сказала:
— Надо, Юра. Просто не спрашивай.
Юрий не спросил.
Только через несколько дней сам тихо положил в сумку пачку конфет «Коровка».
Своих любимых.
Баба Нина, чей огород выходил прямо на задний двор магазина, всё-таки однажды заинтересовалась:
— Оля, а ты чего там каждый вечер за магазином оставляешь?
— Да собакам. Кости всякие. Хлеб старый.
Баба Нина посмотрела на сумку.
— Хорошо у тебя собаки живут. Даже яблоки едят.
И больше вопросов не задавала.
В деревне иногда прекрасно умеют не замечать очевидного.
Особенно когда понимают, что так будет правильнее.
А на кирпиче почти каждое утро появлялось что-нибудь новое.
Ветка калины с тремя красными ягодами.
Жёлудь в аккуратной шапочке.
Однажды — листок из школьной тетради.
На нём карандашом был нарисован магазин.
С трубой.
С дымом.
И большим солнцем над крышей.
Хотя настоящий дождь в тот день шёл уже третий день подряд.
Внизу стояла одна буква:
«Д».
В декабре ударили настоящие морозы.
Температура опустилась почти до двадцати градусов ниже нуля.
Два дня подряд мела метель.
Дорогу в район занесло настолько сильно, что хлебная машина не смогла добраться до Липников.
Люди сидели дома.
Топили печки.
В магазин почти никто не приходил.
Но Ольга Николаевна всё равно выходила каждый вечер на задний двор.
Свежего хлеба не было.
Тогда она начала печь дома пирожки с капустой.
Приносила их ещё тёплыми.
Заворачивала в кухонное полотенце.
Клала немного сахара в бумажный пакет.
Банку собственного вишнёвого варенья.
Чай с малиной.
И постоянно думала о тех мокрых летних кедах.
Как ребёнок вообще ходит в них по такому снегу?
Однажды вечером Ольга Николаевна долго стояла возле лавки.
Потом посмотрела на свои руки.
Сняла серые шерстяные варежки с ромбиками.
Их много лет назад связала её мать.
Ольга Николаевна положила варежки сверху на сумку.
Никакой записки не оставила.
Утром варежек не было.
А на кирпиче лежала маленькая еловая веточка.
С крошечной шишкой.
Ещё липкой от смолы.
Ольга Николаевна поднесла её к лицу.
Почувствовала запах хвои.
И вдруг заплакала.
Прямо там.
На морозе.
Возле старой бочки, покрытой коркой льда.
Когда она вернулась в магазин, дед Степан как раз пришёл за своим батоном.
Посмотрел на красные глаза продавщицы.
— Чего это ты?
— Лук резала.