Дед оглянулся.
— Здесь?
— А где же ещё?
Он покачал головой, но спорить не стал.
После Рождества сумку впервые никто не забрал.
Ольга Николаевна пришла утром и увидела её на прежнем месте.
Хлеб замёрз и стал твёрдым как камень.
Молоко в пакете превратилось в лёд.
На кирпиче ничего не лежало.
Первый день Ольга Николаевна пыталась себя успокоить.
Мало ли.
Может, девочка с бабушкой уехали к родственникам.
На второй день она уже не могла спокойно работать.
Трижды пересчитала коробку спичек.
Перекладывала товар с места на место.
На третий день около двух часов дня повесила на входную дверь записку:
«Буду в четыре».
Надела пальто.
И отправилась в Заречье.
Дом Анны Степановны стоял последним перед лесом.
Низкий.
Под старым серым шифером.
Один угол крыши заметно просел.
Тропинка к калитке была почти полностью занесена снегом.
Из трубы тянулась едва заметная струйка дыма.
Ольга Николаевна постучала.
Ответа не было.
Постучала ещё.
Через некоторое время дверь приоткрылась на ширину цепочки.
В щели появилось знакомое лицо.
Та самая девочка.
Та же серая кофта.
А на руках — Ольгины варежки с ромбиками.
— Здравствуй, — сказала Ольга Николаевна. — Ты меня знаешь. Я из магазина.
Девочка молчала.
— Я не ругаться пришла.
Никакой реакции.
— Ты три дня не появляешься. Сумка стоит. Вот я и подумала, что случилось что-то.
Девочка долго смотрела на неё.
А потом сняла цепочку.
В доме было так холодно, что при дыхании появлялся пар.
Печь едва теплилась.
Возле неё лежало несколько тонких веток, видимо собранных в ближайшем лесу.
На кровати под двумя одеялами и старым тулупом лежала женщина.
Дышала тяжело.
Со свистом.
— Это бабушка, — тихо сказала девочка. — Она уже неделю не встаёт. Я ей чай с малиной варю. Из того, что вы оставляли. Только ей не становится лучше.
Ольга Николаевна подошла к кровати.
Коснулась лба Анны Степановны.
И сразу отдёрнула руку.
Горячая.
— Деточка, почему же ты никому ничего не сказала?
Девочка опустила голову.
— Если скажу, меня заберут.
— Куда?
— Бабушка говорила: если узнают, что она болеет и не может за мной смотреть, меня куда-нибудь заберут. А она одна останется.
Ольга Николаевна медленно села на табурет.
Сердце стучало где-то в горле.
— А мама твоя где?
— В Польше.
— Работает?
— В теплицах. Она обещала приехать на Новый год. Но не приехала.
— Телефон есть?
Девочка показала на старый аппарат возле кровати.
— Бабушкин разрядился.
— Зарядка?
— Тишка перегрыз.
Она кивнула на рыжего кота, который грелся у ног больной женщины.
— Ещё осенью.
Ольга Николаевна тяжело выдохнула.
— Тебя как зовут?
— Дарина.
— Сколько тебе?
— Одиннадцать скоро. В марте.
Ольга Николаевна немного помолчала.
— Дарина… Хлеб из магазина ты брала для бабушки?
Девочка кивнула.
И вдруг заплакала.
Без звука.
Просто слёзы одна за другой побежали по щекам.
— Я не хотела воровать. Честно. Мне очень стыдно было. Я каждый раз думала, что скажу вам. Потом. Когда мама деньги пришлёт. Я всё собиралась вернуть. Я даже считала, сколько взяла.
— И сколько?
— Двадцать три.
Ольга Николаевна сразу вспомнила тетрадь.
Двадцать три чёрточки.
Она поднялась.
Подошла к девочке.
Положила ладонь на худое плечо.
Оно было острое и маленькое, как у птенца.
— Послушай меня внимательно.
Дарина подняла глаза.
— Никто тебя никуда не заберёт. Поняла?
Девочка всхлипнула.
— Сейчас будем всё решать.
Ольга Николаевна позвонила фельдшеру Светлане в соседнее село.
Своего медпункта в Липниках уже шесть лет не было.
Потом набрала сельского старосту.
Поговорила с ним так, что к вечеру возле дома Анны Степановны уже лежала машина дров.
Юрий пришёл с лопатой.
Расчистил дорожку от калитки.
Разжёг печь.
К ночи в комнатах наконец стало тепло.
Лекарства, которые сказала купить Светлана, Ольга Николаевна привезла сама из районной аптеки.
За свои деньги.
Первые две ночи она оставалась в доме.
Спала на лавке.
Под собственным пальто.
Чтобы Дарине не было страшно.
На третий день Анна Степановна открыла глаза.
Светло-серые.
Совсем как у внучки.
Долго смотрела на сидевшую рядом женщину.
— А вы кто будете?
— Оля. Из магазина.
Анна Степановна слабо удивилась.
— Из магазина?
— Ага.
— Разве продавцы по домам ходят?
Ольга Николаевна улыбнулась.
— Когда надо — ходят.
Она посмотрела на Дарину.
— Ваша внучка у нас хлеб покупала. Хорошая девочка.
О том, как хлеб прятался под кофтой, Ольга Николаевна не сказала.
Не рассказала и про двадцать три чёрточки.
И про сумки на лавке.
Незачем.
Это было только между ней и Дариной.
Анна Степановна закрыла глаза.
По щеке медленно скатилась слеза.
— Хорошая, — прошептала она. — Золотая девочка. Без неё я бы пропала.
Мать Дарины, Катерина, вернулась в конце января.