Даже девочка перестала царапать сапогом плитку.
— Что? — переспросила Оксана. — Люда, ты сейчас шутишь?
— Нисколько, Оксаночка. Цены на гостиницы растут, коммунальные услуги тоже дорожают. А у нас, между прочим, прекрасные условия: парк под окнами, домашний уют и обслуживание почти по системе «всё включено».
Людмила говорила так спокойно, будто зачитывала официальный прейскурант.
— Я всё подсчитала. Тысяча гривен в сутки с каждого человека. Детям младше трёх лет проживание бесплатно, однако за шум после десяти вечера предусмотрен штраф. Питание оплачивается отдельно. Убирать за собой обязательно. В противном случае услуги уборки включаются в дополнительный счёт. И ещё залог за сохранность имущества — десять тысяч гривен. Оплата при заселении.
Лицо Ирины Степановны покрылось красными пятнами.
Она несколько раз открыла рот, но не смогла произнести ни слова.
На памяти Люды подобное случилось впервые.
— Ты… Ты вообще понимаешь, что несёшь?! Мы же семья! Родственники! Юра! Юра, иди сюда! Скажи ей что-нибудь! Я, между прочим, твоя мать!
Юрий вышел из комнаты.
На нём был домашний свитер, а через плечо висело полотенце.
Он до последнего надеялся, что успеет побриться перед театром.
Муж посмотрел сначала на мать.
Потом на Люду.
И снова на мать.
После чего негромко, но совершенно твёрдо произнёс:
— Мам, у нас сегодня годовщина. Двадцать два года вместе. Спектакль начинается в семь. Я два месяца просил начальство отпустить меня на эти выходные.
— Ну и что? — растерялась Ирина Степановна. — Мы же вам совершенно не мешаем!
— Мешаете, мама.
Слово прозвучало неожиданно резко.
Будто на плиточный пол прихожей уронили тяжёлый стеклянный предмет.
Людмила даже вздрогнула.
За двадцать два года её муж ни разу не сказал матери прямого «нет».
А сейчас сумел произнести нечто гораздо более серьёзное.
«Мешаете».
Ирина Степановна резко схватилась за ручку чемодана.
— Понятно. Всё мне теперь понятно! Больше моей ноги здесь не будет! Оксана, собирай детей, уходим! Поедем к Нине в Кобеляки. Там хотя бы у людей совесть осталась!
— Счастливой дороги, — спокойно ответила Люда.
Колёсики чемодана загрохотали по плитке подъезда.
Оксана на ходу сердито шипела что-то про «полтавских господ».
Двери лифта закрылись.
Кабина с гулом отправилась вниз.
Юра осторожно прикрыл входную дверь и прислонился к ней спиной.
— Ну ты и выдала, Людочка.
— Выдала, — согласилась жена. — А теперь иди брейся. Иначе на спектакль опоздаем.
В театре в тот вечер шла комедия.
Зал хохотал до слёз.
Люда тоже смеялась, а Юрий держал её за руку.
Немного неудобно, через деревянный подлокотник кресла.
Совсем как много лет назад, когда они только начинали встречаться.
Во время антракта Людмила вышла в фойе и остановилась возле высокого окна.
За стеклом моросил мелкий дождь, постепенно превращавшийся в редкие снежинки. Под светом фонаря они кружились в холодном ноябрьском воздухе.
Но перед глазами у Люды почему-то стояла совсем другая картина.
Не сердитое, покрасневшее лицо свекрови.
А то, как Ирина Степановна, уже оказавшись на лестничной площадке, машинально поправила шапочку младшему внуку.
Быстрым, привычным движением двух пальцев.
И как при этом заметно дрожала её рука.
— Люд, ты чего здесь стоишь? — Юрий подошёл сзади.
— Да ничего. Наверное, от окна сквозит.
Забытую сумку они обнаружили только в воскресенье.
Она стояла в углу прихожей, почти полностью скрытая обувной полкой.
Внутри оказались банки с домашним компотом.
Стеклянная баночка мёда.
Пластиковый контейнер с пирожками, края которых успели немного подсохнуть.
А под всем этим лежал свёрток в чистом полотенце.
Людмила осторожно развернула его.
Внутри оказался свитер.
Ручной вязки, красивого цвета кофе с молоком, с аккуратными объёмными косами на рукавах.
Такие вещи не появляются за один вечер.
На подобный свитер уходит два, а то и три месяца кропотливой работы. Долгие вечера перед телевизором, петля за петлёй, ряд за рядом.
К нему была приколота небольшая записка.
Крупные, немного неровные буквы были выведены простым карандашом:
«Людочке. Размер подбирала на глаз, ведь ты у нас худенькая. Если окажется тесноват, скажи. Распущу и свяжу заново, мне совсем не трудно».
Люда медленно опустилась на пуфик в прихожей.
Положила свитер себе на колени.
И долго сидела неподвижно, разглядывая каждую связанную вручную петельку.
Следующие три недели прошли в молчании.
Юрий звонил матери, но она отвечала коротко, подчёркнуто вежливо и каким-то совершенно чужим голосом.
Словно разговаривала не с родным сыном, а с незнакомым человеком в регистратуре поликлиники.
— Всё хорошо. Ничего не нужно. Поздно не звони, я рано ложусь.
И всё.
А в среду Людмила неожиданно отпросилась с работы, села в машину и поехала в Нежин.
Юрию ничего не сказала.
Да и сама до конца не понимала, что произнесёт, когда окажется перед дверью свекрови.