Утром растопила печь, подоила Мушку. Молоко перелила в бутылку, а остаток понесла Клавдии.
Та открыла дверь в халате, с платком на плечах.
— Вот тебе молоко. И Мушку, Клава, подои пока без меня. Всё себе забирай.
— Ты куда это собралась? — Клавдия даже рот раскрыла.
— В город. К сыну.
— Так он же тебя не звал.
— А мне приглашение не требуется, — ответила Елена Степановна и пошла домой.
Достала из коробки бумажку с адресом. Потом из-под полотенец вынула жестяную коробку из-под конфет, где лежали деньги, отложенные на дрова. Сумма небольшая, но всё же была. Переложила купюры в носовой платок, завязала узлом и спрятала за пазуху.
Уже у двери остановилась, вернулась к ящику и положила в клеёнчатую сумку тетрадь в клеточку. Зачем — сама не понимала.
До остановки шла минут десять, автобус ждала ещё двадцать. Ехала почти полтора часа, смотрела в окно на скошенные поля и старалась отгонять дурные мысли.
Может, простыл? Может, куда-нибудь уехал, где связи нет? Но тогда телефон был бы выключен. А здесь гудки идут…
В городе вышла возле рынка, где женщины продавали поздние астры и тыквенные семечки. Немного постояла, чтобы собраться с мыслями. За эти годы город сильно изменился, и она, деревенская, почувствовала себя потерянной среди машин, вывесок и людей.
Потом подошла к молодой продавщице и спросила, как пройти к реке, к кирпичным домам.
Та махнула рукой, объяснила дорогу. Елена Степановна пошла, считая перекрёстки так же, как когда-то считала лестничные пролёты.
Дом узнала сразу. Тяжёлая дверь подъезда, тот же сыроватый запах внутри. Поднялась на четвёртый этаж, держась за перила и останавливаясь на каждой площадке.
Позвонила. Тишина. Нажала кнопку ещё раз, подольше. За дверью никто не отзывался.
И тут из соседней квартиры вышла женщина — с распущенными волосами, в тапочках на босу ногу.
— Вы к Юрию Петровичу?
— К сыну. Я его мать.
Лицо женщины сразу изменилось. И по этому лицу Елена Степановна поняла всё ещё раньше, чем та успела заговорить. Ноги стали ватными, пришлось опереться спиной о стену.
— Ой, господи… Так его же увезли, родная. Дня три назад. Сердце прихватило, прямо здесь на лестнице осел, я скорую и вызвала. Забрали. Он ведь один живёт, ни жены, никого. Я передачу носила, но меня к нему не пустили. Говорят, не родственница, документов нет.
— Где больница? — только и спросила Елена Степановна.
Больница находилась на окраине города, за мостом. Длинное здание, во дворе тополя уже почти облетели, а мокрые листья лежали на асфальте тёмными пятнами.
Елена Степановна пошла пешком. Автобуса ждать не было сил, а на такси пожалела денег. Не для себя же берегла — ему, на лекарства, на всё, что понадобится.
В приёмном отделении молоденькая медсестра долго не могла понять, чего от неё хотят. Елена Степановна снова и снова повторяла фамилию сына, показывала бумажку с адресом, хотя адрес здесь вообще ни при чём.
Наконец мимо проходила пожилая врач и остановилась.
— Мать? — переспросила она и внимательно посмотрела на неё. — Хорошо, что приехали. Мы третий день пытаемся найти хоть кого-нибудь из родственников. Когда он ненадолго пришёл в себя, повторял только «работа» и «мама». Телефон запаролен, контакты посмотреть не смогли, а номеров он не помнит.
— Он жив? — Елена Степановна крепко вцепилась в ручку сумки.
— Жив. Операцию перенёс тяжёлую, но, думаю, выкарабкается. Потом будет долгая реабилитация. Пойдёмте. Только ненадолго и сильно его не тревожьте.
Ей выдали халат, велели надеть бахилы. Елена Степановна мелкими шагами шла по коридору вслед за врачом и растерянно оглядывалась. Сама она почти не болела, по больницам ходила редко, и от запаха хлорки становилось неловко, будто она здесь чужая и кому-то мешает.
Палата оказалась небольшой, на четыре места. Три кровати стояли возле окна, четвёртая — в углу. На ней, повернувшись лицом к стене, лежал мужчина.
Она узнала бы его среди тысячи. Только вот затылок совсем седой. Когда он успел так поседеть, её мальчик?
— Юра, — тихо позвала она. — Сынок.
Плечо под одеялом вздрогнуло, но мужчина не повернулся. Несколько секунд лежал неподвижно, словно решил, что ему послышалось. Потом медленно, с трудом, повернул голову.
Лицо бледное, небритое, глаза глубоко запали.
— Мама? — наконец выговорил он. — Ты как… Ты откуда?
— Да приехала вот, — Елена Степановна пододвинула табурет и села рядом. — Ты четырнадцатого не позвонил. Я и поняла.
Юрий снова хотел отвернуться к стене. Она увидела, как напряглись желваки на его лице.
— Не надо было тебе ехать. Мам, ну зачем ты в такую дорогу? Я бы сам… Оклемался бы и дал знать.
— Затем, Юра. Я твоя мать.
Он долго молчал. Потом, не отрывая взгляда от потолка, сказал:
— Я тут третий день лежу. Один. И всё думаю: если что случится, ведь никто даже не узнает. Семьи нет. На работе разве через неделю заметят, что не прихожу.
Не договорил.
— А я приехала, — сказала она. — И правильно сделала. Знала бы раньше — приехала бы раньше.