В ящике под полотенцами Елена Степановна хранила тетрадку в клеточку. Самую обычную, тонкую, с таблицей умножения на последней странице.
В неё она целый год записывала то, что хотела рассказать сыну. Что груша возле погреба уродила так щедро, что одну ветку пришлось подпирать сапой. Что внук Клавдии уже успел жениться, а она всё ещё помнит его мальчишкой, который едва дотягивался до дверной ручки. Что зимой в сенях промерзал угол, и она заткнула его старой телогрейкой, а весной всё-таки думает позвать мужиков, чтобы посмотрели — может, там работы всего на пару дней, а может, и на всё лето.
Писала мелким наклонным почерком, через строчку, чтобы места было побольше.
Раз в году, четырнадцатого сентября, на её подоконнике звонил телефон. Кнопочный, в резиновом чехле, купленный лет десять назад внуком соседки.
— Мам, с днём рождения. Как здоровье?
— Да ничего, сынок. Давление вот немного…
— Ну значит, нормально. Ты там держись.
— Юрочка, а ты хоть ешь вовремя? Ты ведь всегда худой был.
— Ем, мам. Всё, меня на совещание зовут. Пока.
Три минуты. Иногда четыре.
Тетрадь так и оставалась лежать в ящике. Она доставала её уже в ноябре — дописать, что одна курица вдруг повадилась нестись не в сарае, а под забором в бурьяне.
Соседки её сына обсуждали. Особенно Клавдия — женщина прямолинейная, убеждённая, что правду нужно говорить человеку в лицо и желательно погромче.
— Двадцать пять лет, Ленка! За двадцать пять лет можно было хоть раз приехать.
— У него работа такая, Клава. Компьютеры. Ты просто не понимаешь.
— Конечно, не понимаю. Зато понимаю, что мать одна в доме сидит.
Елена Степановна на это ничего не отвечала. Брала ведро и шла к козе. А что тут скажешь, если он у неё один.
Над рукомойником висел календарь — тот самый, который дают в аптеке вместе с таблетками. Елена Степановна карандашом зачёркивала дни. Не до Нового года и не до Пасхи — до четырнадцатого сентября.
Жила она в селе, в самом конце улицы, где асфальт заканчивался и начиналась глина. Магазин был один, возле колонки. Там же находилась остановка: автобус ходил через день, а если дорога раскисала — мог вообще не приехать.
Хозяйство небольшое: коза Мушка и десяток кур. Со всем справлялась сама, без жалоб. Смотрела на людей немного исподлобья, отчего чужие смущались, а свои давно привыкли.
Юрий уехал много лет назад. Выучился на инженера, а потом стал тем, кого в деревне называли просто: «за компьютером работает», а она произносила с гордостью, почти по слогам: про-грам-мист. Осел в городе, купил квартиру в кирпичном доме возле реки. Когда-то в молодости женился. Пожили недолго — и разошлись. Детей не было.
Последний раз он приезжал ещё при живом отце.
С тех пор — звонок в сентябре и открытка к Новому году, где его рукой выведены два слова: «Маме. Юрий».
Адрес сына она знала наизусть, хотя была у него всего один раз. Четвёртый этаж, лифта нет. Запомнила потому, что тогда на лестнице ей стало дурно и она считала пролёты, чтобы отдышаться. А бумажку с адресом на всякий случай всё равно держала в коробке с документами, рядом с квитанциями за газ.
В то утро она поднялась раньше обычного.
Подмела пол, протёрла клеёнку, надела чистую кофту — ту самую, что висела отдельно, для больницы и гостей. Положила телефон на подоконник рядом с футляром для очков. Села ждать.
До обеда не волновалась, потому что Юрий обычно звонил в перерыв, когда половина рабочего дня уже была позади.
Обед прошёл. Она разогрела борщ, поела почти через силу, постоянно поглядывая в сторону окна. Помыла тарелку. Снова села. Потом поднялась, поправила занавеску, хотя та и так висела ровно. Вышла во двор, посмотрела, не собирается ли дождь, хотя небо было ясное, сентябрьское, с таким прозрачным воздухом, что слышно, как через три дома лает собака.
Телефон молчал даже вечером.
Сначала она рассердилась. Ну как так? Один день в году, всего один.
Потом сама себя успокоила: с кем не бывает. Заработался. Может, срочная работа, может, даже обед пропустил.
А после начала думать иначе. Потому что забыть он не мог. За все годы не пропустил ни разу — даже тогда, когда, по его словам, всё дома пошло наперекосяк, даже когда сам болел и несколько дней не вставал с постели.
Елена Степановна набрала его сама. Делала она это крайне редко — стеснялась, боялась помешать.
Гудки шли. Длинные, одинаковые, пустые. Сердце забилось так сильно, что пришлось присесть.
Откуда ей было знать, что телефон сына лежит в пакете с личными вещами, запертый в шкафчике больничной палаты, и звонит впустую.
Она убрала трубку от уха, посмотрела на экран и набрала ещё раз. Всё то же самое.
В ту ночь Елена Степановна почти не спала. Вставала, пила воду, включала свет, брала телефон в руки и снова клала его на стол. А под утро поняла одну простую вещь: дело не в обиде и не в том, что сын забыл.
Случилась беда. Она почувствовала это так же ясно, как чувствуют, что в доме остыла печь.