Свекровь вручила внукам одинаковые подарки. Тимко радостно вскрыл свой пакет, а Матвий молча ушёл — он давно знал, что там лежит
Тимко получил радиоуправляемую машинку. У неё светились синие фары, а при повороте она громко пищала, будто настоящая.
Матвию достался набор цветных карандашей в простой картонной коробке.
Набор был неплохим. Обычным. Таким, какой покупают в киоске возле остановки, если нужно быстро приобрести ребёнку подарок.
Я стояла у плиты и видела, как Матвий аккуратно положил коробку на подоконник в своей комнате. Рядом уже лежали две точно такие же — подаренные Ниной Васильевной во время прошлых визитов.
Обе были нераспечатанными.
Матвию было девять лет. В этом возрасте дети ещё могут расстроиться из-за подарка, но редко устраивают сцены. Они просто перестают ждать.
Нина Васильевна жила через две улицы от нас и приходила почти каждую неделю. Обычно приносила банку вишнёвого варенья, пирожки с капустой или домашние соленья.
А по праздникам появлялись два одинаковых белых пакета с верёвочными ручками.
Снаружи они выглядели совершенно одинаково. Но содержимое всегда было разным.
Тимко для Нины Васильевны был «вылитым Андрийком». Такие же тёмные глаза, круглое лицо, ямочка на подбородке.
Она могла часами рассматривать старые фотографии Андрия и прикладывать их к лицу младшего внука.
— Посмотри только! Один человек! Нос, глаза, улыбка — всё от нашего рода!
Матвий на отца был похож гораздо меньше. Светловолосый, худенький, с длинными пальцами и необычным белым пасмом над лбом.
Педиатр сказала, что это бывает и, скорее всего, особенность передалась от кого-то из родственников.
Мне это пасмо всегда нравилось. Когда Матвий был маленьким, я целовала его прямо в белую прядь и говорила, что она делает его особенным.
А Нина Васильевна смотрела на неё так, будто перед ней было пятно на чистой скатерти.
Сначала я пыталась убедить себя, что мне кажется. Мало ли, к кому бабушка больше тянется? Наверное, Тимко просто чаще улыбался, был более общительным и охотнее шёл на руки.
Но потом Нина Васильевна стала приглашать на прогулки только его.
— Матвий уже большой, ему с нами будет скучно, — говорила она.
Фотографии с её дня рождения тоже почему-то получались без старшего внука. Однажды она разослала родственникам снимок, где сидела рядом с Андрием, а Тимко устроился у неё на коленях.
Матвий стоял сбоку.
Нина Васильевна просто обрезала его из кадра.
Я рассказала об этом Андрию.
Он пожал плечами:
— Христя, ну мама такая. Наверное, ей просто проще с Тимко. Не накручивай себя.
Он действительно не понимал, что происходит.
Или не хотел понимать, потому что так было удобнее.
В тот вечер, когда Тимко получил машинку, Матвий пришёл ко мне на кухню уже после того, как младший брат уснул.
Он сел на стул, положил руки на колени и долго молчал.
— Мам, а можно я покрашу волосы? Только это белое пасмо. В тёмный цвет.
Я отложила нож.
— Зачем, солнышко?
Матвий пожал плечами.
— Бабушка говорит, что оно чужое. Что в их семье такого никогда не было.
Чай в моей чашке дрогнул, и несколько капель пролились на стол.
— Не слушай её, — сказала я, стараясь говорить спокойно. — Никакое пасмо не может быть чужим. Ты мой сын, и ты прекрасный именно такой, какой есть.
Матвий опустил глаза.
— Но если я буду выглядеть как Тимко, бабушка тоже будет меня любить?
Я отвернулась к раковине, чтобы он не увидел, как у меня задрожали губы.
— Иди спать, — тихо сказала я. — А волосы мы красить не будем.
В ту ночь я долго сидела на кухне и думала, что Нина Васильевна имела в виду, говоря о «чужом».
Ответ я получила совершенно случайно.
Через забор от Нины Васильевны жила Лариса — разговорчивая, добродушная женщина, которая каждую весну передавала мне рассаду помидоров.
Однажды я зашла к свекрови за курткой Тимко. Нины Васильевны дома не оказалось, и Лариса позвала меня присесть на лавочке.
Мы поговорили о ценах на рынке, о погоде и о рассаде. Потом Лариса вдруг тяжело вздохнула.
— Христя, ты на Нину не сердись. Она ведь не совсем со зла.
— А что она делает не со зла?
Лариса замялась.
— Она давно кое-что себе придумала.
— Что именно?
Женщина поправила платок и посмотрела на дом Нины Васильевны.
— Когда Матвий родился, она мне сказала, что ты забеременела почти сразу после свадьбы. Мол, восемь месяцев получилось, а не девять.
У меня похолодели руки.
— И что дальше?
— Я ей сказала, что дети иногда рождаются раньше срока. Что в этом нет ничего странного. Она вроде бы замолчала.
Лариса снова замолчала, но потом продолжила:
— А примерно через год, когда у Матвия стало заметно белое пасмо, она пришла ко мне совсем расстроенная. Села на эту лавку и говорит: «Вот увидишь, Лариса, в нашем роду такого не было». Я пыталась её переубедить, но она уже всё решила для себя.
Я смотрела на аккуратно подстриженные кусты жоржин за забором и чувствовала, как внутри поднимается холодная злость.