Марина стояла на коленях в сырой чёрной земле и обеими руками уплотняла почву вокруг низенького кустика с первым распустившимся цветком — ярко-оранжевым, с рыжеватой серединкой. Перчатки давно промокли насквозь, колени тоже, а на плече спортивной кофты виднелась полоса глины. От пальцев исходил резкий горьковатый аромат — тот самый, который невозможно перепутать ни с каким другим.
Рядом, прямо посреди грядки, стояла картонная коробка. На её боку кто-то когда-то написал фломастером всего одно слово: «Бархатцы».
Самое забавное заключалось в том, что Марина приехала сюда, чтобы продать участок.
В то утро она вышла из дома в семь часов, надеясь успеть на первую маршрутку. В салоне пахло нагретым пластиком и чьими-то домашними пирожками. За окном тянулись похожие друг на друга поля, а Марина всю дорогу мысленно составляла список: что сразу выбросить, что попытаться кому-нибудь отдать и кому позвонить по поводу оформления документов.
Дача перешла к ней от родителей. Шесть соток земли, маленький дощатый домик под шиферной крышей, а внутри — мебель, которую когда-то вывезли из городской квартиры, потому что там она уже никуда не помещалась. Сервант с матовыми стёклами. Старая раскладушка. Три совершенно разные чашки.
В последние годы Марина почти сюда не приезжала. Один или два раза за лето, да и то всего на несколько часов. Ничего не выращивала — лишь выкашивала дорожку к крыльцу, а потом пила чай и слушала, как за соседним забором кто-то стучит молотком.
— Продай её, мам, — ещё зимой предложил Андрей, когда они сидели на кухне. — Никакой пользы, одни расходы. Крышу нужно менять, электричество нормально проводить. У родителей Юли есть дача. Если захочется выбраться за город, поедем к ним.
Он рассуждал вполне разумно, и возразить Марине было нечего. Ей уже исполнилось пятьдесят пять, она продолжала работать, а этот участок был нужен ей примерно так же, как тёплые зимние сапоги в разгар июля.
Она вышла возле поворота и направилась знакомой дорогой к кооперативу «Подснежник». Асфальт закончился сразу за автобусной остановкой. Дальше начиналась грунтовая дорога, размытая недавними дождями.
Дачи здесь стояли вперемешку. За одним забором возвышался новый дом с мансардой, зеленел ровный газон, а система полива выпускала десятки маленьких фонтанчиков. Следом виднелись почерневшие доски, бурьян по пояс и запустение, по которому сразу становилось понятно: сюда уже лет пять никто не приезжал.
Люди стареют. Их дети строят дома ближе к городу, где можно жить круглый год, а не только с мая до сентября. Родительские шесть соток тем временем медленно и безмолвно зарастают травой.
Марина понимала, что с подобной дачей не стоит выходить на рынок загородной недвижимости с завышенными ожиданиями. Шесть соток — это либо огород, либо место под небольшой дом. Никакого третьего варианта не существовало. Если вообще найдётся покупатель, уже хорошо.
Калитка поддалась только со второй попытки. Трава выросла густой и поднялась выше колен, поэтому Марине приходилось шагать, высоко задирая ноги.
В домике было холодно и сыро, хотя на улице температура приближалась к двадцати пяти градусам. Печь родители так и не сложили, пользовались небольшой электрической плиткой. В прохладные дни согревались горячим чаем и уезжали домой ещё до наступления темноты.
Марина прошла по двум комнатам, заглянула в сервант и поняла, что разбирать здесь, в сущности, нечего. Всё можно выбрасывать. Чашки, скатерть в горошек, отцовский складной метр, лежавший в ящике. Обычные вещи, которые ни для кого, кроме неё, уже ничего не значили.
Она достала термос, вышла во двор и присела на доску, уложенную возле стены на два кирпича. Когда-то отец соорудил эту скамейку на скорую руку, рассчитывая, что она простоит несколько дней. В итоге прошло двадцать лет.
— Марина? Или мне показалось?
Голос раздался из-за невысокого забора. Там стоял сосед с лопатой в руках. На нём была клетчатая рубашка с закатанными рукавами. Мужчина щурился от яркого солнца.
— Здравствуйте, — Марина поднялась, торопливо вспоминая его имя. — Леонид Семёнович.
— Надо же, вспомнила, — усмехнулся он. — А я уже решил, что назовёшь меня просто «дяденькой».
Он заметно постарел. Шея стала худой, лицо осунулось, однако держался Леонид Семёнович прямо, а лопату вонзил в землю с таким размахом, словно был ещё молодым.
— Наконец-то приехала. А то у тебя здесь всё заросло. В прошлом году я пару раз выкашивал траву вдоль забора. Ты уж прости, что без разрешения.
— Да что вы, наоборот, спасибо. Я даже не знала.
— А зачем тебе знать? — Он обернулся к своему огороду, засаженному аккуратными ровными рядами. — Я, можно сказать, отсюда и не уезжал.
— Как это не уезжали?
Сосед замолчал и провёл подошвой по рыхлой земле.
— Нины моей уже второй год нет. Помнишь, какие она бархатцы выращивала? Дом за ними почти не было видно. Люди специально сворачивали на нашу улицу, чтобы полюбоваться.