Чем дольше Елена Петровна об этом размышляла, тем яснее перед ней складывалась одна неприятная, почти оскорбительная картина.
Вспомнилось, как Валентина Сергеевна однажды не позвала её на день рождения.
Как в прошлом году так и не вернула пустые банки — теперь понятно почему: наверное, и они где-нибудь валялись по углам.
Как в последнее время при встречах возле почтовых ящиков Валентина Сергеевна почему-то всё чаще отводила взгляд.
Елена Петровна взяла телефон.
Позвонила Нине Васильевне из первого подъезда. Та возглавляла их ОСМД и знала о доме практически всё — вплоть до того, кто, когда и зачем перекрывал воду.
— Нина, привет. Я только приехала. Слушай, ты видела, что возле мусорки стоит?
— Банки? — осторожно переспросила Нина Васильевна.
— Мои банки! Те самые, что я Валентине носила! Полные, даже не открытые! Это вообще что такое? Тут ведь дело не в огурцах, Нина. Тут дело в отношении к человеку. Я возле плиты стояла, за эти крышки деньги платила, сама ей на второй этаж всё таскала, потому что ходить ей тяжело. А она взяла — и под забор.
На другом конце линии воцарилась тишина.
— Нина? Ты меня слышишь? Я ей стучала — не открывает. Прячется.
Молчание затянулось так надолго, что Елена Петровна даже посмотрела на экран, подумав, что связь оборвалась.
— Леночка, — наконец очень спокойно произнесла Нина Васильевна. — Ты ведь ничего не знаешь.
— Чего это я не знаю?
— Валентины Сергеевны больше нет. Во вторник умерла. В четверг похоронили.
Елена Петровна так и застыла посреди кухни, держа в руке пакет с грушами.
— Как нет, — произнесла она.
Даже не спросила.
Просто сказала эти два слова.
— Сын приехал из Житомира. Виталий. Уже выставил квартиру на продажу, позавчера риелтор приходила, фотографировала. Он сейчас всё оттуда выносит. Мебель раздал, вещи разобрал. Наверное, и твои банки нашёл и вынес.
— Нина…
— Я тебе в среду два раза звонила. Ты трубку не брала.
Она действительно не брала.
В тот день Елена Петровна водила внука к врачу, потом бежала в аптеку, а потом телефон разрядился и до самого вечера пролежал в сумке.
Всю ночь Елена Петровна не могла заснуть.
Лежала и снова перебирала в памяти всё, что успела надумать о человеке всего за пару часов.
Каждая мысль теперь вспоминалась отдельно.
И каждая обжигала.
Но сильнее всего её мучило другое.
Банки ведь так и остались закрытыми.
Все шесть.
Почему Валентина их не открыла?
Утром, ровно в восемь, Елена Петровна спустилась на второй этаж.
Дверь квартиры была приоткрыта.
В коридоре громоздились картонные коробки, пахло пылью и хозяйственным мылом.
На полу лежал свёрнутый коврик — тот самый, зелёный, с вытертой серединой.
Мужчина лет сорока пяти, в спортивных штанах, снимал со стены часы.
— Доброе утро, — сказала Елена Петровна. — Я Елена Петровна. Живу на пятом этаже.
— Виталий, — представился мужчина и поставил часы на подоконник. — Вы простите за беспорядок. Здесь надо хотя бы косметический ремонт сделать, иначе квартиру никто не возьмёт. А у меня всего три дня.
Она кивнула.
Немного помолчала.
Потом сказала то, ради чего пришла:
— Там внизу банки стоят. Возле мусорки. Они мои.
Виталий растерянно посмотрел на неё.
— Так это ваши? Простите. Я ведь не знал. Нашёл их в кладовке, на самой верхней полке. Они ещё полотенцем были укрыты. Я подумал, что давно стоят, может, несколько лет. В контейнер полные банки бросать не хотел — стекло разобьётся. Поставил рядом. Думал, вдруг кому пригодятся.
— Полотенцем? — переспросила Елена Петровна.
— Да. Белым таким. С петушками.
Он провёл ладонью по затылку.
По его лицу было видно, что он почти не спал и чувствует себя неловко.
— Послушайте, — неожиданно сказал он. — А вы случайно не та самая Елена, которая огурцы делает?
— Та самая.
— Вот оно что. — Виталий коротко и невесело усмехнулся. — Тогда скажу вам честно. Мама мне про ваши огурцы постоянно по телефону рассказывала. Каждый раз. Я звоню — про погоду она пару слов скажет, а потом минут пять про огурцы. Что обязательно с дубовым листом. Что хрустят. Что соседка сама приносит, потому что ей, маме, по лестнице уже тяжело ходить.
— Так почему же она их не ела?
Виталий отвернулся к окну.
— Я ей тоже говорил: мама, открывай и ешь. А она отвечала: «Вот приедешь — вместе откроем. Не буду же я одна такой праздник устраивать». Я ей: да съешь ты, приеду — соседка ещё даст. А она мне: «Нет, сынок, я берегу».
В квартире стало так тихо, что было слышно, как за стеной у соседей шумит вода в трубах.
— Я два года всё никак не мог приехать, — тихо сказал Виталий. — То работа, то дела, то постоянно некогда. Всё думал: на Новый год приеду. Потом решил — весной. Потом…
Он замолчал, не закончив фразу.
Елена Петровна ещё немного постояла рядом.
Потом сказала:
— Я сейчас вернусь.
Она спустилась вниз, подошла к бордюру и взяла одну банку огурцов — крайнюю.
После этого снова поднялась на второй этаж.