Отвечать на звонки она в конце концов всё-таки научилась и страшно этим гордилась. На всё остальное только махала рукой. Из техники признавала телевизор и утюг, а остальное считала лишними хлопотами. Костя когда-то смеялся над ней, а она отмахивалась кухонным полотенцем и говорила:
— Ты ещё молодой, тебе можно.
В три часа ночи он лежал с открытыми глазами и считал.
Три года.
Тридцать шесть месяцев.
Поздравления по праздникам, деньги на карту раз в месяц — и ни одного раза самому взять и приехать.
Не позвонить.
Не отправить фотографию.
А приехать своими ногами.
Утром Рита поставила перед ним тарелку с бутербродами.
— Рит, а ты варенье варить умеешь?
Она подняла брови.
— Что?
— Варенье.
— Нет. А зачем его вообще варить? В магазине же есть. Какое хочешь.
Костя молча доел бутерброд, поднялся из-за стола и совершенно спокойно сказал:
— Значит, пора научиться.
— В смысле?
— В прямом. Мы не едем к Тарасу. Мы едем в деревню. К бабушке.
Рита медленно поставила чашку на стол, будто боялась, что та лопнет от резкого движения.
— Как это в деревню? Костя. А мой маникюр? Купальник?
— Маникюр бабушке покажешь. Она такого чуда в жизни не видела. А купальник наденешь на речку. Там ниже плотины есть хорошее место, вода тёплая, почти как в ванной.
У Риты на глазах появились слёзы. Она ещё говорила что-то про Владу, про запланированные две недели, про то, что так нечестно и нельзя в последний момент всё менять.
Но смотрела на мужа и уже понимала: он решил.
А если Костя действительно что-то решал, спорить обычно было бесполезно.
Рита проплакала почти полдня, а к вечеру молча начала собирать чемодан.
Ярина, наоборот, ходила за отцом хвостиком и без остановки задавала вопросы: есть ли у прабабушки куры, большие ли они, разрешают ли себя гладить и умеют ли клеваться.
Прабабушку она, конечно, не помнила. Но любое новое приключение для неё уже было праздником.
Костя позвонил бабушке заранее.
Она долго не могла понять, что именно он говорит.
— На выходные? — несколько раз переспросила она.
— На две недели, бабушка. Все трое.
Она замолчала.
Потом неожиданно отключилась, даже не попрощавшись.
Через минуту перезвонила сама и сказала:
— Связь пропала.
Она ждала возле калитки.
Наверное, вышла туда минимум за полтора часа до их приезда.
Когда Костя выбрался из машины, бабушка только произнесла:
— Ой…
А потом уже ничего не говорила.
Обнимала по очереди его, Ярину, Риту. Руки у неё заметно дрожали.
Наконец она посмотрела на Риту и спросила:
— А тебя как зовут, деточка?
— Рита.
— Маргарита?
— Ну… да.
Бабушка вдруг рассмеялась сквозь слёзы.
— Надо же. Так мы с тобой тёзки. А я три года этого не знала.
Костя стоял возле открытого багажника и думал, что ничего хуже о себе сегодня он уже точно не услышит.
В доме почти ничего не изменилось.
Тот же красный чайник, вычищенный до блеска. Тот же стол под окном, покрытый клеёнкой в мелкий горошек. Полотенца с вышитыми мальвами, которые бабушка вывешивала во дворе вместе с бельём, и ветер раздувал их, словно маленькие паруса.
Вдоль стены росли настоящие мальвы, за забором склоняли тяжёлые головы подсолнухи, а на завалинке лежал старый кот и всем своим видом показывал, что приезд гостей его совершенно не интересует.
Утром Костю разбудил запах блинов.
Он вошёл на кухню — и на несколько секунд снова почувствовал себя восьмилетним мальчишкой.
На столе стояла гора блинов под полотенцем, миска свежей клубники и холодная, запотевшая банка варенья из погреба.
— Садись, — сказала бабушка таким тоном, словно он просто выходил на улицу на пять минут.
За две недели Костя переделал всё то, до чего три года никак не доходили руки. Заменил несколько досок в заборе, перебрал крышу на летней кухне, починил кран, навесил ворота на новые петли.
На весь ремонт ушли сущие копейки.
А бабушка ходила за ним по двору и через забор рассказывала соседкам, какой у неё внук мастер на все руки.
Она будто ожила.
Каждое утро брала Ярину за руку, и они торжественно отправлялись в деревенский магазин. Возвращались обычно с полными пакетами всего, на что успевал указать маленький палец.
Костя пытался возмущаться.
Его никто не слушал.
На четвёртый день Рита вернулась с огорода с миской вишни и сломанным ногтем.
Постояла посреди двора, посмотрела сначала на руку, потом на ягоды.
А потом рассмеялась.
— Ай, — сказала она. — Потом переделаю.
Бабушка взяла её ладонь, повертела в разные стороны и долго рассматривала маникюр.
— Вот это работа тонкая. И кто ж тебе так красиво нарисовал?
А вечером они вместе варили варенье.
Бабушка сидела на табуретке возле плиты и руководила процессом:
— Сахару ровно столько же, сколько вишни. Ложкой не мешай. Кастрюлю вот так потихоньку покачивай. Ложкой полезешь — каша получится, а не варенье.
Рита внимательно кивала и послушно покачивала кастрюлю.