Раиса Игнатьевна поднималась к куме на четвёртый этаж и на лестничной площадке едва не споткнулась о ведро.
Рядом с ним, опираясь на швабру, стояла Тамара Сергеевна. На ней была всё та же болоньевая куртка, в которой она ходила за покупками последние лет десять. Рукава закатаны, руки мокрые почти до локтей.
— Тамара? — Раиса Игнатьевна остановилась так резко, словно увидела посреди лестницы живую козу. — Ты чего здесь делаешь?
— Полы мою, — спокойно ответила та и придвинула ведро к стене, освобождая проход.
— В каком смысле моешь? Это ведь даже не наш дом!
— И что с того? Лестницы везде одинаковые.
Раиса Игнатьевна ещё немного постояла, разглядывая ведро, тряпку и то, с каким трудом Тамара Сергеевна выпрямляла спину, придерживая рукой поясницу.
— На что же ты деньги собираешь, а? На всех нас, что ли?
— Надо, — коротко ответила Тамара Сергеевна. — Раз надо, значит, надо.
После этого подхватила ведро и потащила его этажом выше.
К вечеру о необычной подработке Тамары Сергеевны судачил уже весь двор.
Двор на Зиньковской был из тех, где скамейка возле третьего подъезда заменяла и телевизионные новости, и местную газету. С самого утра там собирались женщины, щёлкали семечки, вязали внукам носки, которые те всё равно не станут носить, и обсуждали любые события в пределах трёх соседних домов.
Тамара Сергеевна лет десять занимала место с краю, возле самого столба. Высокая, худощавая, с короткими седыми волосами. Стриглась она в парикмахерской возле рынка, где брали дешевле всего и принимали без предварительной записи. Разговаривала редко, зато слушать умела. Внука ей не привозили: дочь жила на противоположном конце города. Но Тамара Сергеевна всё равно приходила посидеть с соседками. Куда ещё податься женщине за шестьдесят, когда телевизор давно надоел?
А потом она вдруг перестала появляться.
Поначалу соседки решили, что заболела. Раиса Игнатьевна даже наведалась к ней, чтобы узнать, не требуется ли чего-нибудь купить в аптеке. Вернулась она с таким выражением лица, будто только что узнала о крупном лотерейном выигрыше.
— Работает! — торжественно сообщила она, усаживаясь на скамейку. — Наша Тамара устроилась сторожем на стоянку за гаражами. Теперь через ночь в будке дежурит.
Скамейка немедленно загудела.
В шестьдесят восемь лет добровольно отправиться работать, когда пенсия приходит каждый месяц, можно спокойно сидеть дома и радоваться, что ноги ещё ходят, а память не подводит, — такое никому не укладывалось в голове. Одно дело возиться с огородом или присматривать за внуками. Но ночевать в сторожевой будке, поднимать шлагбаум, следить до утра за чужими автомобилями и пить чай из термоса?
— Может, на лекарства не хватает, — предположила Люба с четвёртого этажа. — У неё ведь сердце больное.
— Да кому сейчас хватает? — отрезала Раиса Игнатьевна. — Только остальные почему-то в сторожа не записываются. Не просто так всё это.
С этого разговора и началось.
Придумывать объяснения во дворе умели с размахом. Одна версия сменяла другую, и каждая следующая звучала невероятнее предыдущей. Одни уверяли, что Тамара копит на золотые украшения, чтобы оставить наследство. Другие считали, будто прячет деньги от непутёвой дочери. Третьи подозревали, что связалась с мошенниками и теперь вынуждена отрабатывать долг. А некоторые просто называли её невероятной скрягой, у которой даже снега зимой не допросишься.
Сама Тамара Сергеевна ничего не объясняла. Встретят её с тяжёлыми сумками, спросят прямо — она остановится, поставит покупки на землю, отдышится и произнесёт своё неизменное:
— Значит, так надо.
И отправится дальше.
Объясниться, конечно, можно было. Но в их дворе это было не принято. Один раз промолчишь — и соседкам хватит разговоров на следующие шесть лет.
А началась эта история с обычного кухонного стола.
Дочь Тамары Сергеевны, Татьяна, осталась одна, когда маленькому Серёже исполнилось четыре года. С тех пор они жили вдвоём и за семь лет успели сменить три съёмные квартиры. Из первой пришлось уехать, потому что хозяйка решила продать жильё. Из второй — после очередного повышения арендной платы. Третья выглядела вполне прилично: свежие обои, натяжной потолок. Только окна выходили прямо на оживлённую трассу, и по утрам от проезжающих машин в чашках дрожал чай.
Тамара Сергеевна приезжала к дочери каждое воскресенье. Привозила домашние заготовки, картошку и пирожки с фасолью, которые Серёжа обожал, а Татьяна терпеть не могла.
В тот день она приехала, когда вещи после очередного переезда ещё лежали в коробках. Внук устроился на кухне и рисовал на краешке стола — того самого, за которым через час вся семья собиралась ужинать. На листе появлялась улица за окном, маршрутка и фонарный столб.
— Серёженька, убирай свои рисунки, — донеслось из коридора. — Сейчас кастрюлю поставлю.
Мальчик вздохнул так тяжело, как умеют вздыхать только одиннадцатилетние дети, обиженные на весь белый свет, и принялся складывать карандаши в пенал. Медленно, аккуратно, по одному. Рисунок спрятал в папку, а папку засунул под диван, потому что другого подходящего места в квартире для неё не нашлось.