Сергей узнал её не сразу.
Сначала он услышал смех — звонкий, немного хрипловатый в конце, с тем самым смешным «ой», которым Виктория всегда завершала фразу, когда смеялась до слёз.
Он возвращался из магазина. В пакете лежали пачка вареников и бутылка кефира.
Стояла середина октября. Под ногами шуршали каштановые листья, а от небольшого киоска возле фонтана тянуло запахом печёной кукурузы.
И вдруг — этот смех.
Сергей поднял голову.
По аллее шла Виктория в терракотовом шарфе. Он никогда не видел на ней такого яркого цвета. Короткая стрижка, расстёгнутая лёгкая куртка.
Рядом с ней находился высокий седовласый мужчина в светлом плаще. Он что-то увлечённо рассказывал, помогая себе жестами, словно шагал в такт собственным словам.
Виктория смеялась, запрокинув голову.
Так она не смеялась… Сергей даже не мог вспомнить, когда в последний раз видел её настолько счастливой.
Он спрятался за газетным киоском.
Шестьдесят один год, седые волосы, внучка уже учится во втором классе — а он стоял, как подросток, тайком наблюдающий за одноклассницей.
Сергей смотрел им вслед, пока терракотовый шарф не исчез за поворотом.
Пакет с варениками оттягивал руку.
Дома его никто не ждал.
Именно так он сам решил год назад.
Всё началось с пенсии.
Тридцать восемь лет Сергей вставал без двадцати шесть утра, ехал на первом автобусе на завод и руководил цехом, где, как он считал, без него не закручивалась ни одна гайка.
Потом были проводы, праздничный торт от коллектива, часы с гравировкой и утра, которые вдруг стали невыносимо длинными.
Он начал ходить по квартире и замечать то, на что раньше не обращал внимания.
Как Виктория добавляет укроп буквально во всё: в борщ, картошку и даже яичницу.
Как каждый вечер смотрит кулинарные передачи, где женщины выпекают многоярусные торты, хотя сама уже лет десять не готовила ничего сложнее шарлотки.
Как громко разговаривает по телефону с сестрой, так что весь подъезд знает, сколько стоит картошка на рынке и кто из родственников забыл поздравить кого-то с днём рождения.
— Вика, зачем ты столько укропа положила? — спрашивал он, отодвигая тарелку. — Это уже не суп, а огород.
— Ты тридцать шесть лет его ел и никогда не жаловался.
— Я молчал, а не хвалил. Это разные вещи.
Виктория лишь пожимала плечами и убирала тарелку.
Иногда Сергею хотелось, чтобы она начала спорить. Тогда хотя бы было бы за что зацепиться.
В тот вечер Виктория вытирала кухонный стол.
Часы над холодильником, отстававшие на семь минут и ни разу за столько лет не настроенные, показывали половину девятого.
— Вика, присядь. Нужно поговорить.
Она села и положила тряпку на колени.
— Мы с тобой давно стали чужими людьми, — сказал Сергей.
Он несколько дней репетировал эту фразу мысленно и теперь произнёс её почти деловым тоном.
— Ты сама всё видишь. Мы живём как соседи. Я хочу пожить отдельно. Мне нужна свобода.
Виктория посмотрела на него.
— Свобода от чего, Серёж?
— От всего этого.
Он махнул рукой.
На занавески.
На телевизор.
На часы.
На неё.
Виктория долго молчала и смотрела на мужа так, что первым взгляд отвёл именно он.
Потом она поднялась, прошла в спальню, открыла шкаф и достала с верхней полки два чемодана.
Те самые синие чемоданы, которые супруги когда-то купили для поездки к морю, но так и не использовали. Сначала у Сергея был аврал на заводе, потом у дочери сессия, потом начался ремонт.
На одном чемодане до сих пор оставалась магазинная бирка.
Виктория поставила их посреди комнаты.
— Если ты так решил, удерживать не буду.
Сергей ожидал слёз.
Он думал, что жена начнёт кричать, позвонит детям, схватит его за рукав и потребует всё объяснить.
Но Виктория просто вернулась на кухню и продолжила мыть посуду.
Эта тишина задела его сильнее любой ссоры.
Однокомнатную квартиру Сергей снял на другом конце города.
Пятый этаж, балкон с видом на высокие тополя и хозяйка лет семидесяти, которая подробно показала ему счётчики и предупредила:
— Оплату вносите до пятого числа. Я человек пунктуальный.
Первые месяцы Сергей чувствовал себя почти счастливым.
Никто не спрашивал, где он был и почему вернулся поздно.
Никто не просил вынести мусор, починить полку или съездить за картошкой.
Он рыбачил до рассвета, включал футбол на полную громкость и ел пельмени прямо из кастрюли.
Свобода имела вкус магазинных пельменей.
И поначалу этот вкус Сергею нравился.
Потом стиральная машина в съёмной квартире загорелась неизвестным значком и окрасила три белые рубашки в розовый цвет.
Затем пришёл декабрь.
Вечера стали настолько длинными, что Сергей начал ловить себя на том, что вслух пересказывает новости пустой кухне.
На Новый год дети праздновали с матерью.
Дочь Марьяна приехала к нему второго января. Привезла голубцы в контейнере и сетку мандаринов.
Посидела около часа, несколько раз посмотрела на часы и уехала.
Позвонить Виктории Сергей не решался.