За сорок восемь лет сын ни разу не интересовался, где мать хранит документы на квартиру. Но на прошлой неделе спросил об этом дважды.
Первый раз — будто невзначай, когда менял лампочку в коридоре. Второй — уже у двери, держа куртку в руках:
— Мам, а техпаспорт у тебя ещё тот, родительский? Не потерялся?
— В шкафу, в синей папке. А зачем тебе?
— Да ни зачем. Просто спросил.
Тогда Любовь Михайловна не придала этому значения. Вообще той осенью она мало о чём думала, потому что у неё появилась большая радость, которая закрывала собой всё остальное.
Олег начал приходить каждый день.
Анатолия не стало два года назад, весной. После его смерти трёхкомнатная квартира на третьем этаже будто стала вдвое больше.
Любовь Михайловна переходила из комнаты в комнату, включала свет там, где никого не было, немного стояла и снова выключала его.
В маленькой комнате по-прежнему стоял письменный стол мужа. Под стеклом лежали квитанции за газ и электричество, аккуратно разложенные по месяцам.
Анатолий всю жизнь записывал коммунальные расходы в тетрадь в клетку и никому не разрешал делать там пометки. Любовь Михайловна и после его смерти не трогала записи — только раз в неделю протирала стекло.
Олег жил на другом конце города, примерно в двадцати минутах езды на маршрутке. Раньше он звонил матери по воскресеньям вечером, и разговоры у них всегда проходили одинаково, словно кто-то заранее записал их на кассету:
— Как ты, мам?
— Нормально.
— Тебе что-нибудь нужно?
— Ничего, сынок.
— Хорошо. Таня передаёт привет.
Обычно разговор длился четыре минуты. Иногда пять, если Олег рассказывал, что на его автомойке снова сломался компрессор или что Максим обещал приехать на каникулы, но в очередной раз не приехал.
Любовь Михайловна никогда не жаловалась.
Когда сестра Ганна спрашивала, часто ли сын навещает её, она всегда отвечала одинаково:
— У него работа, семья, свои заботы. Ему скоро пятьдесят, а он всё крутится, как белка в колесе.
Ганна после таких слов обычно надолго замолкала. И это молчание говорило гораздо больше любых упрёков.
Но в начале октября всё вдруг изменилось.
В понедельник Олег приехал без предупреждения и привёз два тяжёлых пакета из супермаркета. Там были гречка, масло, курица, апельсины и даже дорогой чай, который Любовь Михайловна никогда не позволяла себе покупать.
Во вторник он починил дверцу кухонного шкафа, которая уже целый год держалась на одной петле.
В среду заклеил окна перед зимой. В управляющей компании предупредили, что отопление включат не раньше конца месяца, а по ночам в квартире уже становилось холодно.
В четверг Олег привёз телевизор — большой, плоский и современный. На пульте было столько кнопок, что Любовь Михайловна долго не могла понять, какая из них отвечает за звук.
— Мам, это смарт-телевизор. Здесь можно смотреть сериалы, новости, концерты — всё, что захочешь.
— Олежка, зачем ты столько потратил? У меня ведь старый ещё работал…
— Твой телевизор показывал, будто изображение через сито. Не считай мои деньги, просто пользуйся.
Она действительно смотрела телевизор. Но чаще наблюдала не за экраном, а за сыном, который сидел на полу и прятал провода за тумбой.
В ту же неделю Любовь Михайловна начала каждый день печь пирожки с вишнями и творогом. Утром ставила тесто, к обеду лепила пирожки, а к шести вечера уже стояла у кухонного окна и смотрела во двор, пытаясь разглядеть серую машину Олега.
Вдруг он приедет, а угостить будет нечем.
Однажды на лавочке возле подъезда она не удержалась и похвасталась соседке Раисе Фёдоровне:
— Мой теперь каждый день приезжает. Наконец вспомнил, что у него мать есть.
— Ну и хорошо, — ответила Раиса Фёдоровна, поправляя платок. — Мои внуки только на Новый год появляются.
Соседка посмотрела куда-то в сторону, и в её взгляде было что-то такое, чего Любовь Михайловна не захотела замечать.
В субботу приехала Вероника, дочь Ганны. Она привезла домашний творог, оплатила через телефон счета за воду и газ, а потом проверила, не закончились ли у тёти спички.
Любовь Михайловна рассказывала ей о новом телевизоре, заклеенных окнах и внезапном внимании Олега.
Её глаза светились так, как не светились уже давно.
— Я очень рада за вас, тётя Люба, — сказала Вероника и улыбнулась.
Больше она ничего не добавила.
Разговор состоялся в четверг, на третьей неделе.
За окном уже третий день шёл мелкий моросящий дождь. Жёлтые листья прилипали к стёклам, а в квартире было непривычно тихо.
Олег принёс торт, сам разлил чай по чашкам и нарезал десерт. Потом достал из сумки прозрачную папку с документами и положил её на клеёнку между сахарницей и тарелкой.
— Мам, только спокойно выслушай, ладно? Мы с Таней всё обсудили.
— Я слушаю.
— Смотри. У тебя три комнаты, а живёшь ты фактически только в одной. В две другие почти не заходишь, но за отопление платишь за все семьдесят метров. Зимой здесь холодно, ты сама жаловалась.