В моём шкафу уже четвёртый месяц висит рубашка, которую я ни разу не надел. Светло-серая, в едва заметную голубую полоску, с биркой на рукаве. Её подарила мне Людмила. Каждое утро, когда я достаю свою привычную клетчатую рубашку, рука на мгновение замирает рядом с ней. А потом я закрываю дверцу.
Меня зовут Виктор, мне пятьдесят девять. И я до сих пор не понимаю, что мне делать с этой рубашкой. Как, впрочем, и со всем остальным.
С Таней мы прожили двадцать пять лет. Познакомились на заводе: она работала в лаборатории, а я занимался наладкой станков в соседнем цеху. Таня шутила, что влюбился я не в неё, а в её пирожки с капустой, которые она приносила на обед в контейнере из-под мороженого. Пирожки закончились, а я остался.
Тани не стало семь лет назад. О том годе я не умею говорить и, наверное, уже никогда не научусь.
После её ухода я долго жил по инерции, словно заведённые часы. Вставал в шесть утра, потому что привык. Варил кофе в турке, которую мы когда-то купили вместе. Ездил на работу, потом возвращался домой, а затем снова думал только о работе. По субботам отправлялся на дачу и косил траву вокруг клумбы, где Таня когда-то сажала астры, а теперь не росло ничего. Соседи говорили:
— Виктор, ты держишься молодцом.
А я просто не знал, как жить иначе.
Тяжелее всего становилось по вечерам. Днём хотя бы были работа, люди, разговоры. А вечером квартира делалась такой безмолвной, что я включал телевизор не для того, чтобы смотреть его, а чтобы в доме звучал чей-то голос. Ужинал на кухне, глядя на магнит с гуцульской хаткой, прикреплённый к холодильнику. Мы с Таней привезли его из Карпат в то лето, когда Кате исполнилось двенадцать.
Меня спасала дочь. Катя вместе с мужем Денисом и детьми приезжала каждое воскресенье. Матвейке семь лет, и он уверен, что отвёртка способна решить любую проблему, поэтому сразу бежал к моему ящику с инструментами. Четырёхлетняя Каринка забиралась ко мне на колени и требовала: «Расскажи сказку про мишку, только пусть он не плачет». Каждый раз я придумывал новую историю. За эти годы мой медведь успел побывать и пекарем, и капитаном парохода, и даже космонавтом.
После обеда Катя мыла посуду и говорила, не поворачиваясь:
— Пап, тебе бы хоть иногда куда-нибудь выбираться. Сидишь здесь, как сыч.
— Мне и дома хорошо.
— Ничего тебе не хорошо. Я же вижу.
В конце концов я выбрался не благодаря Кате, а благодаря Анатолию, с которым много лет работал у соседних станков. В августе прошлого года он принёс мне путёвку в пансионат на берегу моря.
— Мы с Валей брали две путёвки, а у внучки как раз в эти дни свадьба. Одну удалось вернуть, а на эту желающих нет. Поезжай, Витя. Не пропадать же добру.
— А что я там один делать буду?
— То же самое, что и здесь, только возле воды, — проворчал Анатолий и накрыл путёвку моей же газетой, чтобы я не успел её вернуть.
Уже в первое утро на пляже поднялся сильный ветер. Я сидел на лежаке с книгой и краем глаза наблюдал, как женщина в нескольких метрах от меня пытается справиться с зонтом. Зонт был огромный, полосатый и явно одерживал победу. Когда вместе с полотенцем его понесло к воде, я вскочил.
Вдвоём нам всё-таки удалось его усмирить. Я глубже вкрутил ножку в песок и обложил её камнями, а женщина стояла рядом, придерживая шляпу, и смеялась.
— Вы держите его, как знамя на праздничной демонстрации, — сказала она.
— Между прочим, на демонстрациях я всегда нёс знамя. Опыт имеется.
— Это заметно. Спасибо вам. Людмила.
— Виктор.
Её столик в столовой находился через один от моего. За обедом она подошла и поставила передо мной тарелку с сырниками.
— Я ещё вчера заметила, что вы берёте только гречку. Здесь сырники хорошие, попробуйте. Это вам за зонт.
Людмиле пятьдесят шесть. Уже двадцать лет она работает в книжном магазине и до сих пор расставляет книги так, чтобы корешки стояли ровно, будто по линейке. Её мужа Михаила не стало пять лет назад. Сын давно живёт за границей, каждое воскресенье звонит по видеосвязи и всякий раз спрашивает, не забывает ли она обедать.
— Забавно, правда? — сказала она однажды вечером, когда мы шли вдоль берега. — Когда-то я напоминала ему надевать шапку, а теперь он напоминает мне про обед.
— А моя дочь говорит, что я дома сижу, как сыч.
— А вы действительно сидите?
— Сижу, — честно признался я.
— Вот видите. А сейчас не сидите, — она кивнула на море, над которым громко кричали чайки. — Значит, уже не сыч.
Мы гуляли каждый вечер. Разговаривали о детях, рассаде и о том, почему в пансионатах всегда такие тонкие одеяла. О Тане и её Михаиле говорили редко и осторожно, словно прикасались к чему-то хрупкому, что легко разбить. Но нам и не нужно было ничего объяснять. Мы оба знали, каково это — вечером возвращаться в квартиру, где некому сказать: «Спокойной ночи».
В последний день Людмила протянула мне листок с номером телефона, написанным аккуратным почерком.
— Если захотите рассказать, как там ваша дача, звоните.