Я позвонил ей в тот же вечер, едва переступил порог дома. Рассказывать о даче было нечего, но мы проговорили целый час.
Людмила живёт в другой области, в трёхстах километрах от меня. С тех пор мы встречались каждый месяц: иногда я ехал к ней, иногда она приезжала ко мне. А созванивались каждый день. Утром она спрашивала, позавтракал ли я, а вечером интересовалась, как прошёл мой день.
Впервые за семь лет кто-то спрашивал меня, как прошёл мой день. И действительно ждал ответа.
Я заметил, что снова начал покупать продукты не просто «чтобы были», а чтобы приготовить что-нибудь вкусное. Заменил лампочку в коридоре, которая мигала уже третий год. Телевизор по вечерам теперь молчал, потому что мне больше не требовалась его компания. Увидев меня в ноябре, Анатолий прищурился:
— Ты, Витя, будто лет десять сбросил. Что там у тебя на море произошло?
— Зонт, — ответил я.
И он, к моему удивлению, больше ни о чём не стал спрашивать.
На мой день рождения в июне Людмила привезла ту самую серую рубашку.
— Хватит тебе ходить в клетчатой, — сказала она. — В ней ты похож на завхоза. А в этой будешь просто собой.
Я пообещал надеть её в тот день, когда познакомлю Людмилу с Катей. Хотелось, чтобы всё получилось по-человечески: мы с Людмилой, дочь, зять и внуки за одним столом. Только сначала я решил поговорить с Катей наедине.
К тому воскресенью я готовился, словно к экзамену. Испёк яблочный пирог по Таниному рецепту, потому что других не знал. Дети поели, Денис повёл Матвейку на улицу погонять мяч, а Каринка уснула на диване, обнимая плюшевого медведя. Катя заваривала чай, и я понял: сейчас.
— Катя, присядь. Я хочу кое-что тебе рассказать.
Она сразу напряглась. Дети всегда чувствуют, когда родители начинают издалека.
— Что-то случилось? Пап, с тобой всё хорошо?
— Всё хорошо. Даже больше, чем хорошо. Я познакомился с женщиной. Её зовут Людмила. Мы вместе уже год.
Катя так резко поставила сахарницу на стол, что крышка подпрыгнула и звякнула.
— Год? — тихо переспросила она. — Целый год, а ты молчал?
— Я хотел сначала убедиться. Она хороший человек, Катя. Тоже живёт одна, тоже потеряла мужа. Я хотел бы, чтобы вы познакомились. Может быть, в следующее воскресенье…
— В следующее воскресенье? Здесь?
Она обвела взглядом кухню: шторы, которые шила мама, мамину хлебницу, магнит с гуцульской хаткой. Её подбородок задрожал, как в детстве, когда она изо всех сил пыталась не расплакаться.
— Папа, ты уже нашёл маме замену? Вот так просто?
— Это не замена. Мама есть мама. Никто и никогда…
— Тогда кто она? Кто, если не замена? Она будет хозяйничать на маминой кухне? Варить борщ в маминой кастрюле?
Катя уже не скрывала слёз. Я протянул руку, но она отстранилась.
— Папа, послушай меня внимательно. Если ты приведёшь эту женщину в наш дом, ты больше не увидишь внуков. Я не шучу.
В дверях стоял Денис, держа в руках мяч. Он посмотрел на меня, потом на Катю и ничего не сказал. Лишь тихо позвал Матвейку и пошёл будить Каринку.
Через десять минут они уехали. Ещё сонная Каринка помахала мне из окна машины плюшевым медведем. Матвейка не успел: Катя пристегнула его и сразу захлопнула дверцу.
Пирог так и остался на столе — почти нетронутый.
С тех пор прошло три недели. Катя не приезжает. На звонки отвечает коротко: «Всё нормально, пап», «Дети здоровы», «Мне некогда». Однажды я попросил позвать к телефону Матвейку, но она сказала, что он уже спит. В семь часов вечера.
Людмиле я всё рассказал в тот же вечер. Долго молчал, прежде чем начал. Она выслушала меня и тоже некоторое время молчала.
— Витя, — наконец сказала она, — я не хочу, чтобы из-за меня ты потерял дочь. Ты слышишь? Я переживу. Я уже умела жить одна, значит, снова научусь.
— А я? — спросил я. — Я тоже научусь?
Она не ответила. Только сказала, что чай у неё остывает и что завтра она позвонит. И позвонила, как всегда. Она ни разу не попросила меня выбирать. И, если честно, от этого всё становилось только тяжелее.
Я понимаю Катю. Правда понимаю. Ей было двадцать четыре, когда умерла мама. Она приходит в квартиру, где каждая вещь пахнет детством, где висят мамины шторы и стоит мамина хлебница. Для неё Таня до сих пор живёт здесь. А чужая женщина на этой кухне кажется ей чем-то невозможным — будто кто-то расставляет новую мебель прямо посреди дорогих воспоминаний.
Но Таня не стала бы обижаться. Я знаю это так же точно, как знаю, что капусту для пирожков она всегда солила на глаз и ни разу не ошиблась. Когда-то, ещё молодой, она сказала мне почти в шутку:
— Если вдруг я уйду первой, не смей превращаться в старика. Найди себе кого-нибудь, кто будет гладить тебе рубашки.
Тогда мы смеялись. Теперь я вспоминаю эти слова каждый вечер.
Мне пятьдесят девять. Я уже не мальчишка, чтобы бросаться в омут с головой. Но я ещё и не настолько стар, чтобы остаток жизни провести перед включённым телевизором, лишь бы в квартире кто-то говорил. Я боюсь потерять Катю. Боюсь, что Матвейка вырастет и забудет, как мы вместе ремонтировали велосипед на балконе, а Каринка забудет сказки про медведя. И точно так же я боюсь снова остаться один на один с тишиной, которая по вечерам заполняет квартиру до самого потолка.
Неужели в пятьдесят девять лет человек уже не имеет права на любовь?
Неужели я обязан выбрать одиночество, чтобы моей дочери было спокойно? И будет ли ей спокойно, если однажды она узнает, какой ценой мне достался этот покой?
Рубашка всё ещё висит в шкафу. Бирку я так и не срезал.