Полоса малярного скотча ровно разделила холодильник пополам — между второй и третьей полкой. Ольга пригладила её ногтем, как когда-то разглаживала швы на шторах, и отступила на шаг, проверяя, ровно ли получилось.
Ровно.
Верхняя полка теперь принадлежала ей.
Нижняя — Марине.
На Марининой полке одиноко стояли пачка майонеза и половинка лимона, края которой уже начали засыхать.
— Ты это серьёзно? — Марина появилась в дверях кухни в пижаме с медведями и прищурилась от яркого света. Часы над плитой показывали двадцать минут двенадцатого.
— Серьёзно, дочка. Отныне в этой квартире две хозяйки. И каждая отвечает за себя.
Марина фыркнула, достала с верхней полки йогурт, посмотрела на мать, немного поколебалась и поставила его обратно.
Наверное, впервые за много лет она что-то вернула на своё место.
Ольга шила дома.
Швейная машинка стояла на кухонном столе: в комнате было слишком темно. Рядом лежала коробка из-под сапог, наполненная лоскутами, а возле неё — старый напёрсток, которому было больше лет, чем Марине.
Подшить брюки, укоротить рукава, сшить шторы, переделать бабушкино платье для внучки — к Ольге обращались со всем.
Клиентки звонили утром, приходили вечером, а рабочий день заканчивался тогда, когда глаза уже не различали отверстие в иголке.
Но поскольку всё это происходило дома, работой её занятие никто не считал.
Особенно Марина.
Муж Ольги умер, когда дочери было девять лет.
Тогда она пообещала себе только одно: ребёнок и так потерял отца, поэтому хотя бы бытовые проблемы не должны её касаться.
Ольга сама таскала тяжёлые сумки с рынка.
Сама красила окна.
Сама научилась менять смеситель.
Сама вызывала мастеров, когда стиральная машина заливала соседей снизу.
Марина окончила школу, потом университет, стала взрослой женщиной, но привычка осталась.
Причём у обеих.
В двадцать семь лет Марина спала почти до обеда, а проснувшись, перебиралась на диван с телефоном и поджатыми ногами.
Она то работала администратором, то пыталась «работать на себя», то снова нигде не работала и объясняла, что просто ещё не нашла себя.
Когда Ольга просила вынести мусор или купить хлеб, дочь неизменно отвечала:
— Мам, ты же всё равно дома. Тебе что, сложно?
Сложно не было. Именно так Ольга думала последние двадцать пять лет.
В тот четверг она проснулась в шесть утра.
Женщина из соседнего подъезда закончила ремонт в гостиной и хотела повесить новые шторы до приезда детей. Ткань была тяжёлой, бархатной, горчичного цвета — из тех материалов, которые не прощают неровной строчки.
Ольга пошла в ванную набрать воду для утюга и остановилась.
На корзине для белья и вокруг неё возвышалась целая гора одежды.
Джинсы, два свитера, полотенце, ещё влажное после вчерашнего душа, футболки и носки, оставшиеся без пары.
А сверху, словно специально выставленная напоказ, лежала её белая блузка с кружевным воротником.
Та самая, которую Ольга надевала только по праздникам.
На воротнике темнело пятно от кофе.
Блузку никто не просил.
Её просто взяли.
А потом так же небрежно бросили в грязное бельё.
Ольга долго стояла, держа её в руках.
Потом аккуратно положила обратно наверх и вернулась к швейной машинке.
Марина вышла на кухню ближе к обеду.
— Мам, там мои вещи в ванной. Закинешь в стирку, когда будешь заниматься бельём?
— Не закину.
— А? — Марина даже не оторвалась от экрана телефона.
— Не закину, говорю. И готовить для тебя больше не буду. И в твоей комнате убирать тоже не стану.
Теперь Марина подняла глаза.
— Мам, ты чего? Что-то случилось?
— Я тебе не прислуга, Марина.
Ольга произнесла это почти спокойно.
За все годы она ни разу не говорила дочери подобных слов. Именно поэтому отсутствие крика напугало Марину сильнее, чем если бы мать начала ругаться.
Марина открыла рот, но ничего не сказала.
Потом пожала плечами и ушла к себе.
А вечером на дверце холодильника появилась полоска скотча.
В первый день Марина смеялась.
Она сфотографировала холодильник и отправила снимок подруге с подписью: «У мамы начался новый этап».
Вечером заказала пиццу и нарочно громко ела её на диване, чтобы звук доносился до кухни.
Ольга слышала.
Но продолжала шить.
На второй день у Марины закончились чистые носки.
Впервые за много лет она подошла к стиральной машине и долго стояла перед ней, как турист перед автоматом с билетами в незнакомой стране.
— Мам, а что значит «деликатная стирка»? И где тут обычная?
— На каждой вещи есть ярлык. Там всё указано.
— Там какие-то странные значки!
— Значки тоже можно прочитать.
В тот вечер все белые футболки Марины стали нежно-голубыми, потому что вместе с ними в машине крутились новые джинсы.
Марина развешивала одежду на сушилке с таким видом, будто её лично предали. При этом стиральная машина, казалось, была виновата не меньше матери.
На третий и четвёртый день дочь почти не разговаривала.