Дверь в комнату она закрывала громче, чем требовалось. На кухню выходила только тогда, когда Ольги там не было.
Ночью Ольга услышала, как открылась дверца холодильника, а потом зашелестела пачка сухариков.
Ей очень хотелось встать, налепить картофельных вареников, которые Марина любила с детства, поставить тарелку на стол и ничего не объяснять.
Она лежала и смотрела в потолок.
Батареи всё ещё оставались холодными. Отопление обещали включить только на следующей неделе.
Ольга натянула до подбородка второй плед.
На пятый день у Соломии, Марининой подруги, был день рождения.
— Мам, погладь мне платье, пожалуйста? Тебе же всего пять минут.
Ольга отложила ножницы.
— Утюг в шкафу, гладильная доска за дверью. Мне тоже нужно всего пять минут, дочка. Только я отдаю эти пять минут уже двадцать лет подряд. И почему-то из них сложилась вся моя жизнь.
Марина гладила платье сама.
На юбке осталась косая складка.
Она ушла, с силой хлопнув входной дверью. От этого с холодильника упал магнит с изображением моря.
Когда-то они привезли его втроём, ещё при жизни мужа Ольги.
Она подняла магнит, подержала его в ладони, а потом прикрепила обратно.
Шестой день прошёл в тишине.
А на седьмой, в воскресенье, Ольгу разбудил звук колёс по ламинату.
За окном моросил холодный октябрьский дождь.
Клён под балконом за одну ночь сбросил почти половину листьев.
Марина стояла в коридоре в куртке, с дорожной сумкой и рюкзаком.
— Я поживу у Соломии. Она как раз ищет соседку, а у неё в квартире свободна вторая комната.
— Хорошо, — сказала Ольга.
— И это всё? Просто «хорошо»?
— А что ты хочешь услышать?
— Не знаю. Что ты перегнула палку. Что тебе будет плохо без меня.
Ольга помолчала и затянула пояс халата.
— Мне будет грустно, — сказала она. — Это правда. Но плохо мне было раньше.
Марина хотела что-то ответить, но не нашла подходящих слов.
Она надела кроссовки, даже не развязав шнурки, и вышла, так и не обернувшись.
Дверь закрылась тихо.
И это оказалось хуже любого хлопка.
В первый вечер в одиночестве Ольга приготовила борщ.
Она сварила его по привычке в пятилитровой кастрюле и только после того, как выключила газ, поняла, что теперь есть его будет одна.
Причём почти всю неделю.
Ольга села у окна с чашкой чая и вдруг заметила, что просто сидит.
Не бежит снимать бельё.
Не подбирает с пола чужой свитер.
Не прислушивается, проснулась ли дочь и не нужно ли ей что-нибудь разогреть.
Ей было тоскливо — до комка в горле.
Квартира, которая ещё вчера казалась тесной, вдруг стала огромной.
Но под этой грустью пряталась другая мысль — твёрдая, как металлический напёрсток.
Если бы Ольга продолжала делать всё сама, через десять лет Марина всё ещё спрашивала бы: «Тебе что, сложно?»
И через двадцать лет было бы так же.
А однажды Ольги могло просто не хватить сил на двоих, а дочь даже не знала бы, с какой стороны подойти к стиральной машине.
«Пусть лучше она обидится на меня сейчас, — подумала Ольга, — чем потом будет злиться на всю жизнь».
На следующий день она закончила шить горчичные шторы.
Лидия Васильевна, та самая соседка, которая делала ремонт, долго крутила их в руках, прикладывала к окну, а затем внимательно посмотрела на Ольгу.
— Оля, ты какая-то другая стала. Отдохнула, что ли?
— Выспалась, — улыбнулась Ольга.
И это тоже было правдой.
Марина позвонила через две недели, около половины одиннадцатого вечера.
На улице уже начались первые заморозки. По утрам на машинах возле подъезда лежал иней, а батареи наконец-то стали тёплыми.
— Мам… а как стирать шерстяной свитер, чтобы он не сел?
— А он уже сел?
— Немного. Теперь он Соломин. Ей как раз.
Ольга рассмеялась так сильно, что ей пришлось сесть на табурет.
Сначала Марина обиженно сопела в трубку, а потом тоже засмеялась.
Они разговаривали почти час.
Марина рассказала, что устроилась администратором в салон красоты возле рынка. Зарплаты пока хватало на аренду и продукты, если не заказывать пиццу слишком часто.
Ещё она призналась, что впервые в жизни сама купила средство для очистки плиты.
Оказалось, у Соломии тоже существовала обязанность мыть кухню, и выполнять её приходилось кому-то из них.
О разделении полок в холодильнике Марина рассказывала особенно подробно.
Ольга слушала и не перебивала.
— Мам, — сказала Марина в конце разговора, — можно я приду в воскресенье? Я сама приготовлю. Только скажи, когда добавлять свёклу.
В воскресенье дочь пришла с пакетом овощей.
Свёклу положила слишком рано.
Капусту добавила слишком поздно.
Посолила два раза, потому что забыла, что уже солила.
Ольга сидела за столом рядом со швейной машинкой и изо всех сил старалась не встать, чтобы забрать у неё половник.
Борщ получился немного кисловатым.
Марина была им ужасно горда.
Ольга съела две тарелки.
Потом дочь вымыла всю посуду — вместе с маминой чашкой — и даже вытерла стол, хотя никто её об этом не просил.
Уже в коридоре, застёгивая куртку, Марина заглянула на кухню и кивнула в сторону холодильника.
— Ты так и не сняла скотч?
— Не успела, — ответила Ольга.
Хотя на это действительно требовалась всего одна секунда.
Марина помолчала.
— Тогда пока не снимай. Пусть висит.
Дверь за ней закрылась.
Ольга открыла холодильник, чтобы поставить туда кастрюлю, и замерла.
На верхней полке, на её полке, стоял пластиковый контейнер с борщом.
На крышке кривыми буквами, написанными маркером, было выведено:
«Маме на понедельник. Не разогревай на сильном огне, а то убежит».
Это были слова Ольги.
Она повторяла их Марине всю жизнь и была уверена, что дочь ни разу по-настоящему не слушала.
Ольга долго стояла с открытой дверцей холодильника, пока тот не начал тревожно пищать.
Потом засмеялась и вытерла глаза краем фартука.
Полоса скотча всё ещё разделяла холодильник на две части.
Но теперь это уже не была граница между матерью и дочерью.
Это было первое правило их новой взрослой жизни — жить рядом, заботиться друг о друге, но не проживать чужую жизнь вместо другого человека.