Жёлтые ценники в нашем супермаркете начинали клеить в половине девятого вечера. Я знал это точно, потому что сам занимался уценкой товаров.
Минус тридцать процентов на батон, который завтра уже никто не захочет брать. Минус пятьдесят на кефир, у которого срок годности заканчивался в полночь. Минус семьдесят на салат в пластиковом контейнере, чуть подвявший с одного края. В тот октябрь я впервые клеил эти наклейки не только для покупателей, но и для самого себя.
Мне недавно исполнилось восемнадцать. И уже девятую ночь я спал в маминой машине, стоявшей в гараже на окраине города.
В то утро, когда мне исполнилось восемнадцать, в прихожей стояли три клетчатые сумки. Такие раньше брали с собой на рынок. На одной сверху лежал мой синий свитер, аккуратно сложенный рукавами внутрь. Мама связала его, когда мне было десять. Он давно стал мне мал, но я всё равно не позволял его выбросить.
Сначала я не понял, что это значит. Решил, что Виктория просто решила разобрать шкафы.
На кухне сидел отец. Он не завтракал и не смотрел новости, а просто держал руки на клеёнке и молча смотрел перед собой. Виктория протирала столешницу, которая и без того была чистой. Данила, её сын, листал телефон и даже не поднял головы.
— Садись, Максим. Нужно поговорить.
Отец никогда не начинал разговор с таких слов, если собирался сообщить что-то хорошее.
— Тебе сегодня восемнадцать. Поздравляю, — произнёс он тем же голосом, каким обычно сообщают прогноз погоды. — Ты уже взрослый мужчина. И, если честно, тебе пора начинать жить отдельно.
Я улыбнулся. Ждал, что сейчас кто-нибудь рассмеётся, а из-за двери вынесут праздничный торт.
Но никто не засмеялся.
— Пап, я учусь в одиннадцатом классе. Весной у меня экзамены.
— Ну и что? Я в твоём возрасте уже жил в общежитии.
— Ты жил там потому, что учился в техникуме. А мне куда идти?
— Ты работаешь. Снимешь комнату. Ты уже не маленький.
Виктория повесила полотенце на ручку духовки и повернулась ко мне с той улыбкой, которую обычно надевала для учителей и соседей.
— Максимка, мы всё собрали, чтобы тебе не пришлось самому возиться. Ты ведь сам говорил, что хочешь самостоятельности.
Я никогда такого не говорил. Но спорить с Викторией было примерно то же самое, что спорить с дождём.
И тут меня словно обожгло. Я бросился в свою комнату, выдвинул нижний ящик стола и просунул руку под дно. Там, приклеенный скотчем, лежал конверт.
Пустой.
Тридцать тысяч гривен. Почти три года работы. С пятнадцати лет я раздавал листовки возле торгового центра, потом начал выкладывать товар в супермаркете по выходным, а позже меня взяли на вечерние смены. Я не покупал себе новые кроссовки, не ходил с классом в кино, не заказывал пиццу. Я откладывал деньги на первый год обучения. Чтобы ни у кого не просить.
Я вернулся на кухню с конвертом в руке.
— Где деньги?
Отец даже не попытался сделать вид, что не понимает, о чём я.
— Мы взяли их. Даниле нужны репетиторы перед экзаменами и подготовительные курсы при университете. Ты знаешь, сколько сейчас стоит один час математики?
— Это мои деньги.
— Ты жил в моём доме. Ел мой борщ. Свет, вода, газ — они что, с неба падают? Считай, ты оплатил коммунальные расходы.
Я посмотрел на Данилу. Он наконец оторвался от телефона, пожал плечами и сказал:
— Я не просил.
После этого снова уткнулся в экран.
Я забрал сумки. Виктория придержала дверь. Наверное, для того, чтобы я не хлопнул ею.
Куда может пойти восемнадцатилетний парень, которого только что выгнали из дома? Я тоже не знал. Стоял у подъезда с тремя сумками и пытался придумать, кому позвонить.
Друзьям? И что им сказать? Что родной отец решил, будто я ему больше не нужен? От стыда у меня горели уши.
А потом я вспомнил о гараже.
После смерти мамы там осталась её серебристая «Таврия». Отец семь лет обещал её продать, но всё никак не доходили руки. Ключ от гаража был у меня на связке, потому что иногда я приходил туда просто посидеть. На пассажирском сиденье до сих пор лежала мамина перчатка — одна, левая. Вторую она потеряла ещё при жизни.
Водить я не мог: водительских прав у меня не было. Да и ехать никуда не собирался. Мне нужно было место, где можно переночевать.
Конец октября выдался холодным. По ночам на крышах гаражного кооператива появлялся иней, а утром я видел собственное дыхание прямо внутри машины. Со скидкой купил туристический спальник, рассчитанный вроде бы на минус пять. Он не спасал от холода полностью, но всё же помогал.
Сторож кооператива, дядя Вася, заметил меня на третью ночь. Постучал фонариком по стеклу.
— Ты чей будешь, парень?
— Бондарёв. Это мамин гараж.
Он долго смотрел на спальник, на сумки, лежавшие на заднем сиденье, и на меня.
— Мама знает, что ты здесь?
— Мамы нет.
Он помолчал, затем проворчал:
— В будке есть чайник. Если понадобится кипяток — бери. Только ничего тут не подожги.
После этого он ушёл. Больше ни о чём не спрашивал. Иногда люди, от которых вообще ничего не ждёшь, делают для тебя больше, чем самые близкие.