— Она будет ругаться, Макс.
Ира произнесла это едва слышно и даже не повернула головы. Одной рукой она прижимала к себе сына, другой держала губку, с которой на пол стекала грязно-серая пена. Смотрела она не на меня, а в окно — туда, где во дворе гремела музыка и кто-то громко хохотал после очередного тоста.
Я стоял посреди собственной кухни, держа нашего Тимку на руках. О ком говорит Ира, я прекрасно понимал. Не понимал лишь одного: с каких пор моя жена боится присесть в своем же доме? И как получилось, что я, взрослый мужчина, ничего этого не замечал?
В тот день я впервые за последние полгода отпросился со стройки пораньше. Я работаю прорабом, у нас как раз заливали перекрытия в новостройке, поэтому бригадир посмотрел на меня так, будто я просил отпустить меня не на несколько часов, а на целый месяц.
— Малому завтра годик, — объяснил я. — Хочу сегодня приехать раньше, пока он еще не уснул.
— Езжай уже, папаша, — махнул он рукой.
На пассажирском сиденье стояла коробка с медовиком из кондитерской возле рынка. Торт украшали синий медвежонок из мастики и большая цифра «1». Продавщица дважды уточнила, сумею ли я довезти его в такую жару, а потом на всякий случай положила внутрь пакет со льдом.
В бардачке лежала серебряная ложечка с выгравированным именем «Тимофей». Говорят, такие принято дарить на первый зуб. У Тимки первый зубик появился еще весной, но узнал я об этом только по фотографии, которую Ира прислала мне в шесть утра. К тому времени я уже был на работе.
А сзади лежал пакет с платьем. Льняным, василькового цвета, с вышивкой на воротнике. Еще в мае Ира примеряла его в небольшом магазинчике. Покрутилась перед зеркалом, улыбнулась своему отражению, а затем сняла и вернула на вешалку.
— Зачем оно мне сейчас? — сказала она тогда. — Я либо с ребенком, либо у плиты. Куда мне его надевать?
Через неделю я вернулся в тот магазин и купил платье.
После смерти отца мама осталась одна в Карловке. Когда родился Тимка, она сама предложила перебраться к нам.
— Вы еще молодые, толком ничего не умеете, — сказала она по телефону. — Я помогу. И с малышом посижу, и еды наготовлю, и на рынок схожу. Ты работай, сынок, ни о чем не беспокойся.
И я действительно не беспокоился. Первого числа каждого месяца переводил ей двадцать пять тысяч гривен. На еду, коммунальные платежи и все необходимое для ребенка. Мама уверяла, что так гораздо удобнее: она постоянно дома и лучше видит, чего не хватает.
Когда я звонил со стройки, Ира неизменно отвечала:
— Все хорошо, Макс.
А где-то на заднем плане звучал мамин бодрый, заботливый голос:
— Ира, отдай мне, я сама сделаю. Скажи ему, чтобы не волновался.
Этого мне вполне хватало. Я слышал именно то, что хотел услышать.
Свою улицу в поселке я едва узнал. Машины стояли по обеим сторонам дороги, а чей-то «Ланос» умудрился заехать прямо на газон возле нашей калитки. Из двора грохотала музыка так, что дребезжало стекло в соседском доме.
Мимо меня протиснулся дядя Толя, муж маминой сестры. В руках он нес огромное блюдо с креветками. Кивнул мне, словно случайному знакомому, и поспешил дальше.
Под орехом возвышался арендованный шатер, увешанный гирляндами. Под ним стояли два длинных стола, за которыми сидело не меньше двадцати человек. Половину собравшихся я прежде встречал разве что на свадьбах и похоронах.
Столы ломились от угощений. Шашлык, запеченная утка, красная рыба, креветки, мясные и сырные нарезки. Мама расхаживала между гостями в новом платье, а в ее ушах сверкали незнакомые серьги. Наполняя бокал тети Люды, она громко, чтобы слышали окружающие, рассказывала:
— Мой Максим хорошо зарабатывает. Все деньги мне отдает, потому что знает: мать распорядится ими как следует.
— А Ира где? — поинтересовалась тетя.
— На кухне. Пусть сначала посуду перемоет, потом кофе принесет.
Мама подняла бокал и рассмеялась:
— В этом доме хозяйка я, Люда. А невестка что? Родила ребенка — теперь пусть домом и занимается.
Кто-то прыснул со смеху. Остальные сделали вид, что ничего не услышали. Я тоже промолчал. Поставил торт на скамейку возле калитки и направился в дом.
На кухне стояла духота, как в теплице. Ремонт мы еще не сделали, кондиционера не было, а вентилятор, как выяснилось позднее, мама вынесла во двор, «чтобы гостям было не жарко». Окно оставалось закрытым: мама считала, что сквозняк опасен для ребенка.
Ира сидела на низкой табуретке возле раковины. Тимка повис у нее на руке, прижавшись щекой к материнскому плечу. Свободной рукой она оттирала жир с гусятницы. В зубах держала уже подсохший кусок батона и понемногу откусывала от него — так едят люди, которым некогда даже сесть за стол.
Я подошел и забрал у нее ребенка.
Сын был горячим. Не просто теплым, а обжигающе горячим, словно грелка. Я прижал ухо к его груди. Тимка дышал часто и поверхностно, будто только что долго бежал.
Я посмотрел на жену. Обручальное кольцо на ее пальце повернулось камнем вниз, хотя раньше сидело плотно. Поднимаясь с табуретки, Ира вынуждена была ухватиться за край столешницы, чтобы не потерять равновесие.