Каждый октябрь Нина Степановна ездила в Терновку проведать куму Любу. Кума жила почти на другом краю села, и удобнее всего было добираться к ней от конечной остановки. Но Нина неизменно выходила на одну остановку раньше и шла пешком по Садовой.
Пётр Иванович никогда не спрашивал, почему обязательно в октябре и почему нельзя просто позвонить куме по телефону. Он доставал из шкафа её тёплый шарф, клал в карман пальто несколько гривен на дорогу и говорил:
— Ты там только ненадолго.
И она действительно не задерживалась.
Проходила мимо дома номер двенадцать, возле калитки невольно замедляла шаг и смотрела на окна. Один раз, потом ещё раз. После поправляла шарф и шла дальше, будто просто на минуту остановилась передохнуть.
Так продолжалось тридцать лет.
Этот дом они с Петром купили, когда Нине исполнилось двадцать три. Вернее сказать, собирали на него буквально по копейке: немного помогли родители, а всё остальное Пётр заработал на строительстве элеватора. Две комнаты, кухня с печью, деревянное крыльцо, которое зимой заметало снегом едва ли не по колено. Уже первой весной Пётр принёс из лесничества маленькую ёлочку размером почти с веник и посадил возле калитки.
— Зачем она здесь? — смеялась Нина. — Мне же бархатцы затенит.
— Пусть растёт, — ответил он, утрамбовывая землю сапогом. — Она ещё наших внуков перерастёт.
В этом доме родился Тарас. Здесь он сделал первые шаги, крепко держась за отцовский палец, здесь разбил колено о порог, здесь каждое лето отмечал карандашом свой рост на кухонном косяке. Подписывал дату, а линии получались неровными, потому что до самой верхней отметки он не дотягивался и пытался подпрыгнуть. Нина сердилась, что сын портит краску, а потом сама стала подводить эти чёрточки карандашом, когда они начинали выцветать.
Тарас рос спокойным и невероятно упрямым. В восьмом классе разобрал соседский телевизор, а потом сумел собрать его обратно, в десятом привёз грамоту с областной олимпиады по физике. А когда поступил в Киевский политехнический институт, Нина с Петром вечером сели на кухне с тетрадью и долго подсчитывали расходы.
Цифры никак не хотели сходиться. Общежитие, питание, учебники, зимняя куртка, поездки домой хотя бы раз в месяц. Петру на заводе задерживали зарплату, а Нина в сельской библиотеке получала столько, что этих денег едва хватало на хлеб да молоко.
— Продадим дом, — сказал Пётр.
Произнёс это совершенно спокойно, будто речь шла о мешке картошки.
Нина тогда не расплакалась. Она долго смотрела на дверной косяк с отметками роста, затем поднялась, налила мужу чаю и ответила всего одним словом:
— Хорошо.
Покупатели нашлись быстро — супруги Мельники с двумя детьми. Нина сама объясняла им, в какой части погреба меньше всего сырости и какой кран в ванной нужно закрывать именно левой рукой, потому что если правой — начинает подтекать. На ключе от входной двери висела латунная бирка, которую Пётр когда-то собственноручно выбил в заводской мастерской: «Садовая, 12». Нина хотела снять её, покрутила в пальцах, но в последний момент передумала.
— Пусть остаётся, — сказала она новой хозяйке. — Так ключ хотя бы не потеряется.
Когда грузовик с их вещами уже собирался трогаться, Пётр в последний раз обошёл двор, потрепал ёлочку по колючей ветке и сел в кабину рядом с женой.
— Мы ещё сюда вернёмся, — произнёс он.
Нина кивнула. Она прекрасно понимала: такие слова говорят прежде всего для того, чтобы легче было уезжать.
Они переехали в Лубны, в двухкомнатную квартиру на пятом этаже. Там не было ни крыльца, ни погреба, зато имелся балкон, где Нина выращивала рассаду в пластиковых стаканчиках из-под сметаны. Жили небогато, но никогда не жаловались. Ни разу, даже в самые тяжёлые времена, никто из них не сказал сыну: «Мы ради тебя дом продали».
Тарас долго был уверен, что родители просто решили поселиться поближе к городу, магазинам и больнице.
Он окончил институт с красным дипломом, устроился в киевскую компанию, проектировавшую системы отопления, а через несколько лет стал руководителем отдела. Женился на Ирине, у них родилась дочь Ярина. Родителям он звонил каждое воскресенье ровно в восемь вечера, и уже без нескольких минут восемь Нина сидела возле телефона, хотя каждый раз утверждала, будто оказалась рядом совершенно случайно.
Правду он узнал, когда ему уже перевалило за сорок. Приехал в Терновку на юбилей крёстной — той самой кумы Любы. После застолья они вышли посидеть на скамейке возле ворот, и Люба, подперев ладонью щёку, как бы между прочим сказала:
— А мама твоя опять в октябре приходила. Постояла возле вашего дома, потом уже ко мне пошла. Каждый год так делает.
— Возле какого нашего дома? — не понял Тарас.
Люба долго смотрела на него, а затем тяжело вздохнула.
— Так ты и по сей день не знаешь, какой ценой они тебя выучили?