В санаторий Ганна Леонидовна ехала без особого энтузиазма. Путёвку на её семидесятилетие подарила дочь Мария. Она заранее всё оплатила, договорилась о хорошем номере, а потом ещё целую неделю убеждала мать, что той необходимо хотя бы ненадолго сменить обстановку и отдохнуть.
— Мам, ты ведь уже лет десять никуда по-настоящему не выбиралась, — говорила Мария. — Дача, магазин, поликлиника, дом. Потом всё сначала.
— А куда мне ехать? — пожимала плечами Ганна Леонидовна. — Мне и дома хорошо отдыхается.
— Ты дома банки с огурцами закручиваешь и шкафы разбираешь. Разве это отдых?
— А что мне там одной делать?
Мария тогда улыбнулась:
— Может, с кем-нибудь познакомишься.
— В моём-то возрасте?
— А что не так с твоим возрастом?
Ганна Леонидовна только отмахнулась. Мужа не было уже много лет. Настолько много, что она давно перестала вздрагивать от тишины в квартире. Поначалу было тяжело. Потом Мария вышла замуж, появились дети, началась её собственная семейная жизнь. Мать помогала, чем могла, но старалась не вмешиваться без необходимости.
А вечерами она возвращалась в свою двухкомнатную квартиру, ставила на плиту чайник и включала телевизор не потому, что ей хотелось что-то посмотреть, а просто чтобы в доме звучал чей-нибудь голос. Со временем одиночество перестало причинять боль. Оно просто стало частью привычной жизни.
Санаторий находился среди высоких сосен. Стояло начало сентября — днём ещё сохранялось тепло, но по утрам дорожки укрывал прохладный туман, а клумбы с бархатцами уже пахли наступающей осенью.
В первый день Ганна Леонидовна получила ключ от комнаты, выслушала инструкции медсестры, нашла столовую и почти сразу решила, что предстоящие две недели будут тянуться бесконечно.
Тимофея Сергеевича она заметила следующим утром. В столовой почти не осталось свободных мест. Он стоял с подносом в руках и растерянно осматривал столики. Высокий, седой, в светлой рубашке.
— Садитесь сюда, — предложила Ганна Леонидовна. — Здесь свободно.
— Я вам не помешаю?
— Если не станете претендовать на мою творожную запеканку, то не помешаете.
Мужчина посмотрел на неё и рассмеялся.
— Договорились. У меня своя есть.
Так они и познакомились.
— Тимофей Сергеевич.
— Ганна Леонидовна.
Сначала обсуждали еду. Потом санаторные процедуры. Потом неожиданно начали спорить о том, есть ли смысл вставать в семь утра, если человек уже много лет на пенсии.
— Я всю жизнь поднимался в половине седьмого, — рассказывал Тимофей Сергеевич. — Теперь организм сам меня будит.
— А я всю жизнь мечтала хотя бы иногда спать до девяти. Теперь возможность появилась, а глаза всё равно открываются в семь.
— Вот видите. Нас обманули.
— Кто?
— Жизнь. Мы же думали, что на пенсии наконец выспимся.
Ганна Леонидовна смеялась так сильно, что пришлось вытирать салфеткой выступившие слёзы.
На следующий день они будто случайно встретились возле бювета. Ещё через день уже заранее договорились увидеться. А потом всё как-то сложилось само собой: они завтракали вместе, после процедур отправлялись гулять, а вечером долго сидели на скамейке возле корпуса.
С Тимофеем Сергеевичем разговаривать было удивительно просто. Он не старался произвести впечатление, не перечислял бесконечно свои былые достижения и не пытался постоянно говорить только о себе. Он действительно умел слушать и почти никогда не перебивал.
Когда Ганна Леонидовна рассказывала о Марии, он запомнил имя дочери. Когда однажды упомянула, что пьёт кофе без сахара, на следующий день принёс ей именно такой.
Однажды вечером они просидели на скамейке почти два часа. В тот раз Ганна Леонидовна рассказывала о покойном муже.
— Хорошим человеком был? — спросил Тимофей Сергеевич.
Она задумалась на несколько секунд.
— Разным. Как и любой человек. Но прожили мы вместе много лет. Когда его не стало, я долго не могла привыкнуть к одной простой вещи: больше некому было сказать: «Купи хлеба по дороге домой».
Тимофей Сергеевич ничего не ответил.
— Странно получается, правда? — продолжила она. — Потом ведь скучаешь не по красивым словам и не по каким-то особенным событиям. А по тому, что кто-то опять оставил ботинки посреди коридора. Или чашку поставил совсем не туда.
— Я вас понимаю.
— Вы были женаты?
— Был.
Он посмотрел куда-то в сторону сосен.
— Жены уже двенадцать лет нет. Детей у нас не было.
— Значит, вы совсем один?
— Один.
Он улыбнулся, но улыбка получилась грустной.
— Работа долго спасала. Я много трудился, зарабатывал неплохо. Всё думал: закончу ещё один проект, ещё немного поработаю, а потом начну жить поспокойнее. А потом однажды оглядываешься — а тебе уже семьдесят пять.
Ганна Леонидовна тихо произнесла:
— Но ведь ещё не поздно.
Он повернулся к ней.
— Вы действительно в это верите?
— А почему бы и нет?
После этих слов они ещё долго молчали.
Но даже молчать рядом друг с другом им было удивительно легко.