Двадцать три имени. Я выводила их шариковой ручкой на бумажной салфетке, ставя палочки по четыре — совсем как в школе, когда учительница диктовала примеры. Музыка гремела, за соседним столом кто-то так громко смеялся, что звенели бокалы, а я всё ставила отметки и ждала. Сейчас скажет. Вот-вот назовёт и меня.
Юля стояла посреди зала с микрофоном. На ней было платье оттенка топлёного молока, а голос дрожал ровно настолько, чтобы речь звучала трогательно. Она благодарила гостей — подробно, неторопливо, с паузами. Было видно, что она подготовилась заранее и боялась кого-нибудь забыть.
— Мамочка, папа, вы дали мне всё, — произнесла она, и Лариса в первом ряду уже промокала глаза салфеткой.
Потом Юля стала перечислять имена. Тётю Любу — за то, что нашла ресторан и договорилась о скидке. Дядю Гришу — за фотографа. Соседку Светлану — за каравай, который та пекла две ночи подряд. Бабушку Анну — за фату, сорок лет пролежавшую в сундуке и пахнувшую лавандой. Подругу Дашу — за девичник. Даже соседу-риелтору, мужчине в сером пиджаке за шестым столиком, досталось публичное «спасибо»: он нашёл молодожёнам хорошую двухкомнатную квартиру и торговался до последнего.
Двадцать три имени. Я дважды пересчитала палочки — сначала решила, что сбилась.
Моего имени среди них не оказалось.
Меня зовут Виктория Павловна. Мне пятьдесят два года, и двадцать семь лет я работаю оператором на насосной станции. Слежу за давлением в сети, проверяю показания и отвечаю за то, чтобы каждое утро во всём микрорайоне из кранов шла вода. График у меня — сутки через трое.
По ночам я обязательно обхожу станцию: беру фонарик и журнал, прохожу мимо насосов, от гула которых мелко дрожит пол. Если выйти на улицу около трёх часов, за забором в бурьяне можно услышать, как возится какой-нибудь ёж. Больше — ничего.
Зарплата обычная. На жизнь хватает, на излишества — нет.
Восемь лет назад, когда Юля поступила в университет в Полтаве, я сама позвонила сестре. Лариса меня не просила — я предложила помощь, потому что знала, как им тяжело. Их дом на окраине всё ещё не был достроен, стройка тянулась уже десятый год. Двое сыновей учились в школе, а зарплаты были расписаны до копейки ещё до того, как поступали на счёт.
А у меня была возможность помочь. Детей у меня не было. Муж ушёл, когда мне исполнилось сорок три: однажды вечером собрал сумку, положил ключи на кухонный стол и исчез из моей жизни. С тех пор я жила одна. Квартира своя, долгов нет, здоровье пока не подводит. Я подумала просто: пусть у девочки будет шанс. Пусть получит образование.
Я часто переводила деньги прямо со смены. Открывала приложение под гул насосов и отправляла, сколько могла. Оплачивала курсы английского, занятия с репетитором по химии перед вступительными экзаменами. Сначала помогла с общежитием, а когда там не сложилось — с арендой однокомнатной квартиры в Алмазном.
На ноутбук я копила полгода, откладывая премии, и купила его в августе, за неделю до начала занятий. Потом приобрела зимнее пальто: Юля написала, что мёрзнет на остановке. Оплачивала билеты домой на каникулы и приём у стоматолога, когда у неё разболелся зуб мудрости. Такое нельзя было откладывать.
Я никогда не вела учёт денег. Но в ящике кухонного стола лежала клетчатая тетрадь, куда я записывала не суммы, а события: «Юля сдала первую сессию без троек». «Юле предложили место на практике». «Юля впервые сама сварила борщ, говорит, пересолила». Тетрадь была глупая, и я никому о ней не рассказывала. Просто мне нравилось иногда листать страницы и видеть, как из всего этого постепенно складывается чья-то жизнь.
Когда подали горячее и гости разошлись кто покурить, кто танцевать, а кто позвонить няне, я подошла к столу молодожёнов.
Юля стояла рядом с Артёмом и принимала поздравления от какой-то пары. Увидев меня, она просияла:
— О, тётя Вика! Ну как вам? Вкусно?
Я смотрела на неё: высокая, красивая, с высокой причёской и тонкой цепочкой на шее. Кулон в форме буквы «Ю» был из белого золота. Я заказала его в мастерской на Соборной, когда Юля защищала диплом. Ждала три недели, ювелир дважды переносил срок.
— Вкусно, — ответила я. — Юля, я хотела спросить. В своей речи ты поблагодарила многих, а меня не назвала. Почему?
Она моргнула. На секунду в её глазах мелькнуло что-то похожее на растерянность или раздражение: мол, ну вот, нашла время.
— Тётя Вика, ну что вы, обиделись, что ли? Я просто не хотела утомлять всех длинным списком. Вы же знаете, как я к вам отношусь.
— Ты назвала двадцать три человека, Юля. Даже риелтора упомянула.
Артём тактично отошёл к диджею — срочно понадобилось что-то обсудить насчёт музыки.
Юля вздохнула и заговорила мягко, почти ласково, как говорят с человеком, которому нужно объяснить очевидное:
— Вы мне очень помогли, правда. Но это ведь были семейные деньги, да? Вы же сестра мамы. Помогали, потому что так принято. Это не какое-то отдельное достижение. Старшие поддерживают младших — это нормально.
Я промолчала. Почему-то моё молчание придало ей уверенности.