— Я вам благодарна, конечно. Но ведь это не только ваша заслуга, правда? Так просто сложилось. Бабушка помогала маме, мама — мне, вы тоже немного поддержали. А риелтор — посторонний человек, он действительно постарался, нашёл квартиру по хорошей цене. Это другое. Понимаете?
Я понимала. И даже слишком хорошо.
Восемь лет моих ночных смен, отказа от отпуска и отложенного ремонта ванной — кран там капал уже третий год — для Юли были не поступками. Они были чем-то вроде погоды. Идёт дождь — так и должно быть. Светит солнце — тоже нормально. Тётя Вика переводит деньги — всё правильно, так принято. Погоде ведь не говорят спасибо.
Я была краном: повернул — потекло.
— Понятно, — сказала я и улыбнулась.
Наверное, улыбка вышла странной: Юля нахмурилась. Но тут к ней подбежала подруга с бокалом, и разговор прервался.
Я осталась до каравая, поздравила Ларису с материнским счастьем и уехала. Никто не заметил, что я ушла: ведущий как раз объявил конкурс с переодеваниями, и в зале было шумно и весело.
Дома я не стала включать свет в прихожей. Сняла туфли, прошла на кухню и поставила чайник. Он вскипел и щёлкнул, но чай я так и не заварила. Просто сидела и смотрела, как в девятиэтажке напротив гаснут окна — одно за другим. В одном, кажется, всегда долго горел свет: наверное, кто-то работал по ночам.
Потом я зачем-то пошла в комнату и достала из-под кровати коробку из-под сапог.
Там хранились разные мелочи: открытки, фотографии, которые я так и не вклеила в альбом, и рисунки. До девяти лет Юля рисовала для меня картинки и передавала через Ларису. Домики с дымом из трубы, солнце в углу листа, три кривенькие фигурки, взявшиеся за руки. На одном рисунке с обратной стороны крупными неровными буквами было написано: «ТЁТЕ ВИКЕ». Букву «Ц» Юля тогда вывела задом наперёд.
Я сидела на полу у кровати в праздничном платье, держала рисунок и вспоминала, как везла шестилетнюю Юлю поездом из Полтавы. Она заснула у меня на руках. Рука так затекла, что потом я ещё полчаса не могла ничего ею удержать, но я не шевелилась, потому что жалела будить девочку.
Вот тогда меня и накрыло. Не на свадьбе, а на полу, с детским рисунком в руках, в половине двенадцатого ночи.
Я не плакала. Просто долго сидела, а потом сложила всё обратно в коробку и задвинула её под кровать.
На следующий день я позвонила Ларисе. Не ругаться — хотела спросить. Она не удивилась: похоже, Юля уже успела рассказать ей свою версию.
— Вика, ты же взрослый человек, — усталым голосом сказала сестра. Видимо, после банкета не выспалась. — Ну не назвала она тебя. Подумаешь. Не со зла же, просто закрутилась. Пойми: для неё это само собой разумеется. Она с детства знала, что тётя поможет. Ты для неё как воздух. Ты же не благодаришь воздух за то, что можешь дышать.
— Лариса, я не воздух, — спокойно сказала я. — Я живой человек. Восемь лет брала дополнительные ночные смены и откладывала деньги не на себя, а на твою дочь.
— И правильно делала, — назидательно ответила сестра. — Ты старшая. Старшие заботятся о младших, у нас всегда так было. Вспомни, как мама помогала тёте Любе, когда та осталась без работы. И не требовала благодарности.
— Мама помогала ей год, пока та не нашла работу. А потом тётя Люба каждую субботу приезжала с пирожками и сидела с нами, чтобы мама могла выспаться. Она понимала, что помощь требует усилий. Это не обязанность.
— Ой, ты сейчас просто обижена. Пройдёт время, и ты сама поймёшь, что не стоило поднимать эту тему на свадьбе.
— Я ничего не поднимала на свадьбе. Я поговорила с Юлей наедине, когда гости уже разошлись. И услышала ответ.
Разговор закончился ничем. Я положила трубку и вдруг почувствовала не обиду, а ясность. Так бывает, когда наконец выключаешь надоедливый звук, к которому давно привыкла и перестала замечать.
Тридцать лет я жила внутри этой системы. Сначала помогала родителям — и это было правильно, ведь они меня вырастили. Потом поддерживала сестру, когда та выходила замуж и рожала детей. Потом помогала племяннице. И ни разу не остановилась, чтобы спросить себя: а что я получаю взамен? Не деньги — человеческое отношение. Здесь меня считают равной или просто удобной?
Нашу маму звали Нина Григорьевна. Она работала на двух работах, постоянно недосыпала, носила одно пальто восемь сезонов и повторяла: «Мне ничего не нужно, вы только растите».
Она так и не увидела моря. Ни разу. Всё собиралась, но то огород требовал внимания, то внуки, то нужно было сшить на заказ рубашки — подработка. В шкафу мы нашли вырезанную из журнала фотографию синего пальто, заложенную между страницами книги.
Всю жизнь я считала это подвигом. Думала, что самоотречение — добродетель.
Но в пятьдесят два года вдруг увидела другое: мама была несчастна. А её жертвенность стала для нас с Ларисой не примером, а правилом, которое мы усвоили незаметно. Старшие должны отдавать, какая бы цена им ни доставалась.
Я больше не хотела так жить.
Через неделю после свадьбы я отправилась в магазин бытовой техники.