Елена писала ему по ночам, когда в квартире наконец становилось тихо.
Она садилась на кухне, придвигала к себе лампу и ровным учительским почерком выводила: «Папа, у нас всё хорошо». Потом заклеивала конверт, подписывала адрес, который знала наизусть с детства, и клала его на полку возле ключей — чтобы утром бросить в почтовый ящик по дороге на работу.
За шестнадцать лет таких конвертов набралось двадцать восемь.
А один она так и не отправила.
Написала — и не смогла. Спрятала его в ящик под паспортами, старой медицинской картой и прочими вещами, которые годами лежат в каждом доме и никому не нужны.
Потому что в том письме было то, о чём она не смогла бы сказать отцу даже в лицо.
Дом Александра Семёновича стоял на окраине села, там, где улица спускалась к Южному Бугу и упиралась в ивняк. Дальше уже ничего не было — только вода, камыш и чьи-то старые сети на кольях.
Село давно привыкло к тому, что Семёнович ни к кому не ходит.
Он ни с кем не ссорился, ни у кого не сидел и почти ни с кем не разговаривал. Просто кивал при встрече и шёл дальше. В магазине покупал хлеб, спички, иногда сигареты, хотя бросил курить ещё десять лет назад. Брал их по привычке, а потом раздавал ребятам возле гаражей.
Руки у него были золотые. Сруб, оконные наличники, ясеневые лестницы, кухни на заказ — за его работой приезжали даже из Винницы. Он мог три недели молча тесать кому-то крыльцо и за всё это время сказать хозяину всего несколько слов.
Дом они начинали строить вместе с Анной. Доделывал его уже один: жена слегла, когда Елене исполнилось десять, а до зимы её не стало.
Сначала их осталось двое. Потом — один.
Шестнадцать лет назад тем летом в село приехал молодой инженер из Винницы. Тарас. Он прокладывал водопровод к ферме, даже в сильную жару ходил в рубашке, и Елена, которая только получила первый класс в местной школе, почему-то начала выходить за калитку именно в тот момент, когда он возвращался с участка.
Александр Семёнович наблюдал за всем с веранды.
Молчал до октября.
А когда Тарас попросил руки Елены, сказал такое, что потом сам носил эти слова в себе, словно гвоздь в сапоге.
— Поживёшь в городе полгода и забудешь, как здесь пахнет.
— Папа, мы же не на край света уезжаем.
— На край, Елена. Оттуда не возвращаются.
— Возвращаются. Каждые выходные.
— Не возвращаются, — произнёс он и посмотрел куда-то мимо дочери. — Выбирай. Или он, или я.
Она стояла, держась за спинку стула, и плакала. А потом сделала свой выбор. На свадьбе отца не было.
На общем снимке рядом с невестой осталось свободное место — гости раздвинулись, потому что думали, что сейчас кто-нибудь встанет туда. На фотографии даже видна плитка на полу — именно там, где должен был находиться он.
Первые три года Елена звонила.
Он не отвечал.
Тогда начались письма. Раз в месяц, а иногда и чаще, в почтовом ящике на воротах появлялся конверт с её почерком. Александр Семёнович забирал его, относил в мастерскую и складывал в ящик верстака — туда, где лежали рубанки и жестяная банка с гвоздями.
Ни одного письма он не открыл.
Иногда доставал их ночью, когда не мог уснуть: выдвигал ящик, перебирал конверты один за другим, смотрел на даты на почтовых штемпелях. Потом задвигал всё обратно и шёл строгать, потому что дерево хотя бы ничего не спрашивает.
В середине июля стояла такая жара, что даже собака перестала выходить из-под навеса.
Кудлай лежал в ямке, которую сам вырыл возле крыльца, и часто, мелко дышал. Александр Семёнович сидел на ступеньках и правил косу — не потому, что собирался косить, а потому, что рукам нужно было чем-то заниматься.
Вдруг Кудлай поднял голову. Не залаял. Просто встал и направился к калитке, помахивая хвостом. Александр Семёнович обернулся.
За калиткой стоял мальчик лет пятнадцати. Худой, светловолосый, в запылённой футболке и с рюкзаком на одном плече. Кроссовки были серыми от пыли почти до самых шнурков — было понятно, что последние километры он прошёл пешком.
Мальчик смотрел не на дом и не на лодку под навесом. Он смотрел на него.
— Добрый день. Вы Александр Семёнович?
Голос ломался прямо посреди слова.
— Я. Ты чей?
Мальчик переминался с ноги на ногу.
— Иван. Я ваш внук.
Коса легла на доски. Александр Семёнович смотрел на мальчика и не мог отвести взгляд. Глаза у него были серыми, слегка прищуренными от солнца. Руки спрятаны в карманах. Левое плечо чуть подано вперёд.
Точно так же стояла Елена на кухне в тот вечер, когда он заставил её выбирать.
— Мама знает, что ты здесь?
— Нет. Я сказал, что еду к другу. — Иван заговорил быстро. — Сначала автобусом до Винницы, потом до райцентра, потом маршруткой до поворота. От поворота семь километров шёл пешком, никто не остановился. Адрес мне дала тётя Рита, она переписывается с мамой.
— Семь километров в такую жару?
— Ну, — мальчик пожал плечами. — Я думал, что ближе.
Кудлай ткнулся ему мордой в колено. Александр Семёнович посмотрел на пса.
— На чужих он лает. Всегда лаял.