В квартире Валентины Григорьевны третья паркетная доска от входа в гостиную всегда поскрипывала. Не громко, всего один короткий звук, будто кто-то едва слышно вздыхал.
Пятилетняя Дарина знала об этой доске ещё с трёх лет и каждый раз переступала её широким шагом. Ляльку она держала за руку и тоже старалась провести мимо скрипучего места.
— Мам, а в нашем доме такая дощечка тоже будет? — как-то вечером спросила она, когда Елена укладывала её спать.
— Какая, солнышко?
— Ну та, которая кричит на бабушку, когда я иду.
Елена сначала рассмеялась.
А потом долго лежала в темноте и не могла уснуть.
Дочь ведь не сказала: «Она скрипит, когда я прохожу».
Она сказала: «Кричит на бабушку».
Потому что в этой квартире любой звук рано или поздно заканчивался голосом из гостиной:
— Дарина, потише! Я же просила!
Пять лет назад Максим привёл Елену жить в родительскую трёхкомнатную квартиру.
Валентина Григорьевна встретила будущую невестку тепло. Даже обняла на пороге.
— И зачем вам мотаться по съёмным углам? — говорила она за первым совместным ужином. — Живите здесь. Всем дешевле будет. Квартира всё равно потом Максиму останется. Только понемногу вкладывайтесь в ремонт. Для себя же делаете.
Они и вкладывались.
Каждый месяц Максим клал конверт с деньгами в сервант, на вторую полку, за старый сервиз с золотой каймой.
Валентина Григорьевна всё записывала в клетчатую тетрадь: дата, сумма, иногда даже ставила галочку напротив каждой записи.
Однажды Елена из любопытства пересчитала всё, что они уже отдали.
После этого закрыла тетрадь и больше туда не заглядывала.
Сумма получалась такая, что на неё можно было трижды съездить всей семьёй к морю.
К морю они так ни разу и не поехали.
Зато в квартире появилась новая плитка в ванной.
Потом поменяли смесители.
Потом окна на кухне.
Всё выбирала Валентина Григорьевна.
Однажды Елена осторожно предложила светлые обои в коридор.
Свекровь сразу нахмурилась.
— Леночка, ты здесь пока гостья. Когда будет свой дом, тогда и будешь клеить что захочешь.
Слова «пока гостья» Елена запомнила надолго.
У этого дома вообще были свои законы.
Полотенца складывались строго втрое и обязательно краем к стене.
Чашки в кухонном шкафу стояли ручками вправо.
Игрушки должны были исчезнуть с пола максимум через десять минут после окончания игры.
Если этого не происходило, Валентина Григорьевна собирала всё в большой пакет и прятала на антресоль.
Потом Дарина неделю могла спрашивать:
— А где мой зайчик?
Девочка очень рано научилась просить разрешения.
Можно взять печенье?
Можно включить мультик?
Можно лечь на диван?
Можно достать карандаши?
Она никогда не бегала по квартире, не топала и почти не пела вслух.
Соседка с пятого этажа однажды сказала:
— Какая у вас воспитанная девочка. Прямо как взрослая.
Елене от этой похвалы почему-то стало больно.
Мама позвонила в среду, когда Елена чистила картошку.
— Доченька, ты сидишь? — спросила она таким голосом, каким когда-то сообщала, что Елена поступила в университет.
— Сижу. Что случилось?
— Мы с папой продали бабушкин дом под Хмельником. И участок возле пруда тоже. Всё равно уже не тянем. Огород большой, спины болят. Часть денег отдаём вам.
— Мам…
— Даже не начинай. Мы уже решили. Пусть будет маленькая квартира, хоть однокомнатная. Но ваша. Чтобы ты ни у кого не спрашивала, где тебе чашку поставить.
Елена ничего не ответила.
Положила нож.
Пошла в ванную.
Включила воду на полную мощность.
И только тогда заплакала.
Потому что не хотела, чтобы свекровь услышала из гостиной.
Через минуту дверь тихонько приоткрылась, и внутрь просунулась Дарина.
— Мам, тебя кто-то ругал?
Елена быстро вытерла щёки.
— Нет, рыбка. Никто меня не ругал.
— Тогда почему ты плачешь?
— Потому что бабушка Лида и дедушка Пётр сделали нам очень большой подарок.
Дарина задумалась.
Серьёзно, почти по-взрослому.
— От подарков не плачут. От подарков говорят «спасибо».
Елена прижала её к себе мокрыми руками.
— Я скажу. Обязательно.
Вечером Валентина Григорьевна смотрела сериал в гостиной, а Максим с Еленой почти шёпотом разговаривали на кухне.
Максим долго крутил ложку между пальцами.
— Мама обидится, — наконец сказал он.
— Скорее всего.
— Она решит, что мы хотим от неё сбежать.
— Мы ничего плохого не делаем.
— Я знаю. Просто я никогда не говорил ей такие вещи сам. Без её разрешения.
Елена накрыла его ладонь своей.
— Максим, тебе тридцать два года. А твоя дочь ходит по дому на цыпочках.
Он посмотрел на неё.
Долго молчал.
Потом кивнул.
Решили рассказать в субботу на даче.
Там, возле Буга, среди грядок и яблонь, Валентина Григорьевна всегда становилась немного спокойнее.
Там у неё были помидоры, астры и соседка Нина Васильевна, с которой можно было часами спорить, у кого огурцы лучше.
В пятницу вечером Елена испекла пирог со сливами.