Свёкор, Анатолий Иванович, любил именно такой — чтобы кисловатый и обязательно с поджаренным краешком.
Утром Дарина крутилась возле машины со своей куклой Аннушкой.
Куклу подарила бабушка Лида.
На голове у неё была жёлтая вязаная шапочка с помпоном, которую бабушка связала сама за один вечер.
— Мам, а мы там не будем мешать? — неожиданно спросила Дарина.
— Кому?
— Бабушке Вале. Она вчера тёте Лиде по телефону говорила, что гости должны знать меру.
Елена присела рядом и поправила дочери резинку на хвостике.
— Мы не гости. И едем с хорошей новостью.
Дарина внимательно посмотрела на неё.
— Хорошие новости не мешают?
— Не должны.
Август стоял сухой и тёплый.
Над Бугом висела лёгкая дымка, пахло скошенной травой и первыми упавшими яблоками.
Валентина Григорьевна подвязывала астры возле калитки.
Увидела машину, выпрямилась.
И вместо приветствия сразу сказала:
— Почему ребёнок в одной футболке? От реки тянет, а она раздетая.
Максим подошёл и поцеловал мать в щёку.
— Мам, на улице двадцать шесть градусов.
— Сейчас двадцать шесть. А вечером?
Она перевела взгляд на пирог в руках Елены.
— У тебя край подгорел.
— Анатолий Иванович как раз любит поджаренный, — спокойно ответила Елена.
В этот момент из-за теплицы вышел свёкор.
Вытер руки о штаны и широко улыбнулся.
— О, помощники приехали! Даринка, иди ко мне. У меня малина второй раз пошла. Такая сладкая — не поверишь. Я тебе корзинку дам, сама соберёшь.
Дарина сначала посмотрела на маму.
Молча.
Будто спрашивала разрешения.
Елена кивнула.
И девочка сразу убежала к деду.
Не на цыпочках.
На даче рядом с ним она бегала как обычный ребёнок.
Обедали на веранде.
Говорили про жуков на картошке, про то, что у Нины Васильевны роза за лето уже третий раз зацвела, про цены на воду.
Максим почти не ел.
Елена видела, как он сминает салфетку в кулаке.
Наконец Валентина Григорьевна налила чай.
Максим отодвинул чашку.
— Мам, пап. Мы хотим кое-что сказать. Родители Лены продали дом и дали нам деньги. Мы покупаем однокомнатную квартиру. Через месяц переедем.
Чашка в руках свекрови замерла.
Она медленно поставила её на блюдце.
Даже не звякнула.
— Покупаете, — повторила она. — Уже покупаете. То есть не советуетесь. Не спрашиваете. Просто ставите перед фактом.
— Мам, мы взрослые.
Валентина Григорьевна коротко засмеялась.
— Взрослые? Ты, Максим, без меня лампочку нормальную выбрать не можешь. А тут вдруг квартиру покупаешь.
Она резко повернулась к Елене.
— Это её идея?
— Валентина Григорьевна, это наше совместное решение, — сказала Елена ровно. — Мы вам очень благодарны за эти пять лет. Правда. Но каждой семье нужен свой дом.
— Свой дом! А у меня вам что, барак? Я вас пустила, когда у вас вообще ничего не было! Я тебя борщ варить учила, потому что ты его делала как студентка. А теперь твои родители дали денег — и ты сразу хозяйкой себя почувствовала!
Максим поднял голову.
— Мам, не надо про её родителей.
— А я что?
— Они отдали нам почти всё, что у них было.
— А я, значит, ничего не отдавала? А квартира? Я же всегда говорила, что она твоя будет.
— Говорила, — кивнул Максим. — Только я не хочу ещё двадцать лет ждать, когда она станет моей. Я хочу, чтобы Дарина сейчас росла в своём доме.
Анатолий Иванович всё это время молчал.
Потом спокойно поднялся.
Зашёл в дом.
Через минуту вернулся с корзинкой.
— Даринка, пойдём к Нине Васильевне. У неё кошка котят родила. Покажу тебе рыжего, он самый маленький.
Он прожил с женой сорок лет.
Знал: если Валя начинает заводиться, словами уже ничего не исправить.
Нужно просто убрать ребёнка.
— Вырастила на свою голову, — продолжала Валентина Григорьевна уже почти в пустоту. — Чужие люди теперь роднее матери.
Елена молча собрала грязные тарелки и понесла их в летнюю кухню.
Спорить не хотелось.
За пять лет она поняла одну простую вещь.
Обида, которой пользуются как ключом от чужого чувства вины, не слышит объяснений.
Она слышит только одно: продолжаешь ли ты подчиняться.
Прошло минут сорок.
Елена мыла посуду и услышала голоса возле забора.
Окно летней кухни выходило прямо на кусты смородины, а за ними начинался участок Нины Васильевны.
— …однокомнатную, представляешь, Нина? Будут втроём там жить, как селёдки в банке, — жаловалась Валентина Григорьевна. — Она его накрутила. Сам бы он никогда до такого не додумался.
— Валя, но ты ведь много лет говорила, что квартира Максиму останется, — спокойно заметила соседка. — Они на это и рассчитывали.
— Мало ли что я говорила. Мне Лидина Инна ближе, чем эти. Каждое воскресенье приезжает. То тортик привезёт, то давление померяет. А эти рядом живут — и доброго слова не услышишь.
— Так ты всё-таки переписала квартиру на Инну? Как осенью собиралась?
— Переписала. Ещё в ноябре дарственную оформила. Никому не говорила. И ты молчи. Моё имущество — кому хочу, тому и отдаю.