Комнату для внучки Людмила Васильевна подготовила ещё в середине мая. Побелила потолок, перестирала занавески, застелила кровать тем самым покрывалом с ромашками, которое Софийка обожала, когда ей было четыре года. Теперь ей уже семь. На холодильнике под магнитом висела фотография: девочка в жёлтой курточке стоит возле какого-то далёкого моря и щурится от сильного ветра.
Сын позвонил в воскресенье вечером. Уже после первых слов: «Мам, ты только не расстраивайся» — она всё поняла.
— Не получится в этом году. У Софийки лагерь, мы ещё зимой всё оплатили, деньги уже не вернут. Да и мне смены поставили так, что…
— Я всё понимаю, Юрочка, — спокойно ответила она. — Значит, следующим летом.
Мороженое, которое она накануне специально купила в сельском магазине, Людмила Васильевна в тот же вечер отдала соседским мальчишкам. Анатолий Иванович ничего не спросил. Просто до самой темноты возился в сарае с насосом, который и без ремонта прекрасно работал.
В четверг, около десяти утра, возле ворот громко заревел двигатель, а потом кто-то принялся колотить ладонью по калитке так, будто собирался снести её с петель.
— Люда! Люда, открывай пошире, мы к тебе!
Людмила Васильевна как раз подвязывала помидоры. Выпрямилась — и поясницу тут же прострелило привычной болью. Спасала её обычно только мазь из сельской аптеки, где она сама через день стояла за прилавком.
У забора стояла её двоюродная сестра Ольга из Кременчуга. Полная, в ярком цветастом сарафане, с новой завивкой и двумя огромными клетчатыми сумками. А позади неё, сбившись в кучку словно цыплята под дождём, молчали пятеро детей.
— Оля? Ты чего без звонка?
— А чего звонить? Ты же не в Киеве живёшь, — рассмеялась сестра и сразу прошла во двор, бросив сумки прямо на траву. — Внуков привезла! Всех собрала, от обеих дочерей. Пусть городские хоть фруктов бесплатно наедятся, а то сидят в своих квартирах, бледные, как сметана.
На веранду вышел Анатолий Иванович — в рабочей жилетке, с отвёрткой в руке. Сорок лет он отработал слесарем на сахарном заводе, а после выхода на пенсию ремонтировал людям по селу бойлеры и насосы: кто деньгами расплачивался, кто банкой мёда. Он остановился на ступеньках и молча пересчитал детские головы.
— Сколько их?
— Пятеро, Толя, пятеро! Костику двенадцать, вон тот, самый старший. Близнецы Захар и Матвей — им по девять. Яринке шесть. А Златочке в феврале четыре исполнилось.
— Оля, — Людмила Васильевна наконец обрела голос. — Ты сама понимаешь, что говоришь? Какое всё лето? У нас огород, я через день в аптеке, Толя по вызовам ходит. А какие у нас пенсии, ты и сама прекрасно знаешь.
— Ой, только не начинай, — отмахнулась Ольга. — Что там их кормить? Лето на дворе. Картошка прошлогодняя в погребе есть? Есть. Огурцы уже пошли? Пошли. А ягоды вообще сами растут, их земля кормит. Ты что, родным детям тарелку борща пожалеешь?
— А ты сама здесь останешься?
— Не могу, — Ольга даже немного обиделась. — У меня путёвка в санаторий под Миргородом пропадает. Я деньги заплатила, мне спину лечить надо. А потом в Доме культуры смены в гардеробе. Оксана в пекарне теперь в две смены работает, а вторая моя в Польшу на сезон уехала. Куда детей девать?
Старший, Костя, всё это время стоял возле сумок и смотрел под ноги. Худой, длиннорукий, в выцветшей до серого футболке. Единственный из всех он не побежал осматривать двор. Держал младшую сестру за руку и молчал.
Тем же вечером Ольга уехала рейсовым автобусом. Перед дорогой съела тарелку борща, выпила две кружки молока, которое Людмила Васильевна взяла у соседки в долг, набила сумку огурцами и укропом, а уже из окна автобуса весело крикнула:
— В сентябре заберу! Чтобы все кругленькие были!
Ночью на кухне горела только одна лампочка. За стеной кто-то ворочался на раскладушке, и старые пружины жалобно поскрипывали.
— И что теперь делать? — Людмила Васильевна сидела, положив руки на клеёнку. — Может, в полицию позвонить?
— Кому звонить? На детей жаловаться? — Анатолий Иванович насыпал чай. — Они-то в чём виноваты? Их сюда привезли, как мешки, и оставили.
— Толя, они голодные. Я им сегодня макароны с тушёнкой сварила, целую четырёхлитровую кастрюлю. За пять минут всё смели, чуть дно ложками не выскребли.
Он долго молчал, глядя в тёмное окно, где между ветвями уже угадывались первые зелёные яблоки на старой антоновке. Этот дом когда-то ещё его дед строил.
— Комната ведь всё равно готовая стоит, — вдруг сказала Людмила Васильевна. — И потолок побелен.
— Вот и пригодилась, — спокойно отозвался муж. — Слушай меня, мать. Плакать не будем. Я сорок лет бригадой командовал, где половина мужиков после получки и двух слов связать не могла, и ничего — порядок держал. Хотят фруктов — будут им фрукты. Только по нашим правилам. Завтра подъём в шесть.
— Толя, да они же дети.
— Злата маленькая, ей послабление. Остальные — люди с руками и ногами. Ложись спать, завтра день тяжёлый.
Утро началось не с петушиного крика, а с громкого стука деревянного черенка по пустому ведру.